— Выходи, зверёныш, — слышится снаружи, из-за скатерти.

Я — молчок. Мама задирает подол ткани, дырявит мой герметичный мир, вижу вначале только запчасть: ноги в зелёных носках, на мизинце — созвездие из дырочек; а после и всю маму в позе лягушки: шорты на завязках, майка сморщилась на животе, голые бледные ноги врастопырку, волосы скручены сверху кулачком, пара прядей вздыбилась, рвётся из причёски. Мама делает шажок, упирается лбом в край стола и носком заступает за черту фломастера: линию от ножки до ножки.

— Это вторжение! Ты незаконно перешла границу! — кричу я и мягко давлю на мамины коленки. Те заострились воинственно, выпятились за черту. Мама не покачнулась, не отпрянула. У меня жжёт в горле, из него лезут шипучие слова: — Я жжже просила не сссуваться! Огородила себе уголок, это моё! — кричу я, скалю зубы, устрашаю, рычу.

Будь я взрослой, вытолкнула бы и не миндальничала. А когда ребёнок: приходится распугивать, упрашивать, упрямствовать и реветь в крайнем случае.

— Какой же я король подстольной провинции, если слово моё вот так, нарушить коленками можно! — возмущаюсь я и снова давлю на выступающие пики.

Мама теряется от слов, но интересуется другим.

— Вижу, ты уже поела, обед можно не готовить, — вроде спрашивает она, но, подпольно, осуждает. Она строго оглядывает моё лицо, особенно то, что под носом, а потом сразу полупустые баночки сбоку: цветные контейнеры в два ряда до белых дырок съедены, самый невкусный цвет — фиолетовый — целым остался. Я закрываю ладонью всё подносное пространство, пытаюсь стереть улики, кожа впечатывается в густую краску, подношу ладонь к глазам — вся в серо-коричневых пятнах. Ела сначала жёлтый, потом красный с зелёным, всё смешалось — и вот не краска, а грязища.

— Могу с тобой фиолетовым поделиться, — иду я на мировую.

— Угощусь, — неожиданно соглашается мама, всё ещё в лягушке. — Можно с тобой поем?

Мои брови сводятся, образуют рытвину посерёдке, немного скалю рот одним боком.

— А документы есть?

Мама шлёпает себя по карманам, по ногам до самых носков, щупает в волосах, в подмышках, а потом широко разводит руки, показывая пустые ладони. Я злюсь, но ползу в кабинет — самый правый угол провинции; тут листочки, ручки, тетради, чтобы документы выдавать. Беру чистый бланк, закрашиваю ребро кулака чёрным фломастером, шлёпаю печать с размаха и отдаю маме.

— Всегда бери с собой. Запоминай порядок: сначала подходишь к столу, я сверяю ноги, понимаю, кто такой. Затем под скатертью пропихиваешь документ. Я рассматриваю, но недолго, потом говорю «Добро пожаловать», и только после этого заходишь ползком. Поняла? — придавливаю я маму тяжёлым взглядом. Та кивает.

— Залезай, — сдабриваюсь я. И мама вползает в подстольную провинцию. Я достаю ей подушку под попу, она садится, но как в норе лилипута: подгибает голову, крючит спину, майка куксится в одну гармошку. Есть у взрослых свои неудобства.

Мама рассматривает мой горный хребет из пластилина, сверху камушки, стёклышки, бусинки. Горы оплетают провинцию с трёх сторон, закрывают щёлочки между полом и краем скатерти. Мамин подбородок поворачивает левее — там лес из сухих трав: папа их для чая собирал, зимой недосчитается; ещё чуть левее — озеро из блюдца с голубоватой водой, на дне ракушки, песок. С ним рядом — поле подсолнухов, сверху посыпано семечками. В шаге от поля — бумажные домики друг за другом, в жёлтый покрашены.

— Как называется это место?

— Знаешь такой остров Сардиния? — начинаю я издалека, дожидаюсь маминого кивка и продолжаю: — А это версия в миниатюре — Сардинки.

— Красиво! А когда фиолетовый есть будем? — спрашивает мама.

Вот пристала! Сама ругала за краскоеденье, теперь фиолетовый ей подавай. Становится стыдно, что я ей самый невкусный оставила и молчу. Но терзания быстро заканчиваются — под столом виднеются голые папины ступни: средний палец без ногтя, лысый и в красных узорах — старый ожог, остальные пальцы с прямоугольными ногтями, в редких чёрных завитках, особенно большой. Ноги такие крупные и плоские, будто папа водоплавающий, а при каждом его шаге в шкафу тихонько подрагивают рюмочки.

Мама вытягивает руку из-под скатерти, дотрагивается до пятки и перебирает по твёрдой корочке пальцами. Папа дёргается, подпрыгивает на нещекоченной ноге, в шкафу во весь голос звенят стекляшки.

Папа ложится на пол и вторгается в Сардинки своей самой выступающей частью лица — дуговатым носом с крупными ноздрями. По голове раскладывается край скатерти, и папа становится похож на святого.

— Предъявите ваши документы, — ловлю я папин нос ладонью, но тот прорывается сквозь пальцы.

— У меня гражданство этой квартиры, — протестует папа, но не вырывается.

— Видите границы, — тычет мама на фломастер на полу между ножками, за который заехал папин нос. — Это государственные границы подстольной провинции Сардинки. А вы незаконно вторглись!

Всё это мама говорит громче обычного, с капелькой главности: хворсит, что уже с документом и узаконилась, а папа ещё у границ носом водит. Ползу вносить справедливость в семью: в кабинет на четвереньках, опять крашу ребро кулачка маркером, хоб! — готов папин документ.

Папа у меня великан: ноги до следующей республики вытягивает, спину шахматным конём выгибает, озирается, любуется Сардинками.

— Всё сама построила?! — восхищается папа.

— Ну ты ещё чабрецом немного помог, — признаюсь я в краже.

Папа на это машет ручищей, мол, пустяк. Сидим семьёй, друг друга подпираем боками, тесно и мы как смятые бумажки, но не расходимся.

— А когда фиолетовый есть будем? — никак не угомонится мама.

Я громко вздыхаю и выползаю из-под стола. Приношу две баночки краски из секретных запасов: жёлтую и зелёную — мои любимые, на особенный день берегла. Протягиваю родителям:

— Как король подстольной провинции дарю вам местное гражданство и праздничный ужин в придачу.