Я расскажу вам свою историю. Там Анюта рисовала драконов.

Длинные чешуйчатые тела в завитках пламени, острые когти, крылья. Красные, белые, изумрудные. Одни свисали с ушей вместе с маленькими рубинами, другие обвивали запястья рукавом рубашки-хаори.

Анюта говорила, что она сама — дракон, пускает дым изо рта и рисует книжку про сокровища. Рисовала она классно. Шесть цветных разворотов и приключенческая поэзия. Когда Анюта читала вслух, её голос становился бархатистым, как плоскость драконьего крыла. Анюта обожала магию и клады, красные волосы и блеск драгметаллов.

А ещё она умирала.

Но история началась чуть раньше и не совсем с драконов. И даже не совсем со смерти. Это случилось в апреле на остановке: тогда я впервые увидел Анюту.

Рубашка болталась на тонких плечах, горло — синее, неприкрытое, — встречало ветер, и я ясно видел, как её тонкое тело обхватили мурашки, но она так улыбалась, что я сразу в неё влюбился.

Я попытался подойти — люди стояли кучкой, пришлось обойти старушку, потом перебежать к громиле, ещё одна старушка, женщина с носовым платком и толпа ребят — и вот, я смотрю на неё вблизи. Лиловые губы мяли сигарету и между улыбками пускали в воздух облачка дыма.

Я сказал:

— Привет.

И она ответила куда-то в никуда:

— Я хочу написать книжку. Для детей из хосписа.

Никто не услышал, поэтому я сказал снова:

— Я там часто бываю.

— Я никого оттуда не знаю. Но мне кажется, им бы понравилось.

— Может, понравится. О чём будет книга?

Она рассказала, что там будет про магию, будет мир из цветных картинок, который она подглядела из форточки прошлым летом, солнце и парашюты, радуга на асфальте, рёв трамваев и монстров, там будут герои, а ещё вряд ли она взаправду её напишет.

Подъехал автобус, и Анюта нырнула внутрь, оставив после себя сигаретный дым и эхо бархатистого голоса.

А мне стало так грустно, я даже не успел коснуться её — может, задеть плечом, или смахнуть с головы кусочек пепла. Мне хотелось взять её руку. Прижаться к боку, обнять. Тесно, теснее, не знаю, куда ещё — может, забраться в лёгкие, проникнуть в кости.

Хотелось быть с ней.

Поэтому я нырнул следом.

Потом под клубную музыку Анюта танцевала. Кружилась на каблуках, и рукава её рубашки летали. Люди двигались как под чарами, тянули к ней руки. Она целовала мальчиков в губы и девочек в щёки. А потом коленками елозила по кафелю и заходилась кашлем.

Я потянулся погладить её по плечу.

— Ничего, так иногда бывает. Сейчас пройдёт. — Глотала болезненно, потом выдыхала: — Отсюда слышно мою любимую песню, такой кайф.

Анюта не думала о плохом, она думала о музыке, которую можно нарисовать гуашью, о линиях электропередач, разрезающих небо в лоскуты. Домой она неслась на цветной доске, которую выменяла у принцессы на рисунок. На дорогу не смотрела, только наверх, поднимала руки и кричала: «Смотри!»

Я бежал за ней, тянул руку, пытаясь схватить её тёплые пальцы; сначала соприкоснулись кончики, потом меня обнял рукав рубашки-хаори, потом ещё чуть-чуть — и я наконец переплёл наши пальцы.

Анюта слетела с доски, мы свалились в траву, как маленький взрыв-конфетти. Она сказала, что у неё потемнело в глазах, а ноги стали ватными.

— Ничего, это скоро пройдёт.

— Про что там ещё будет? В книге?

— Небо сегодня такое драгоценное. Я бы его написала.

Мы полежали чуть-чуть и пошли пешком. Я больше не отпускал её руку.

Я зашёл к ней в квартиру, закрыл за нами дверь в комнату и лёг с ней под одеяло. Она выключила огоньки гирлянд, потому что было уже утро. Мы обнялись. Она горела, её кожи было больно касаться.

Я горел вместе с ней.

Дни летели быстро, клубы, кашель, рассветы, падения, кровь носом. Вечерами мы сидели с ней в обнимку, она рисовала, смешивала разные краски. Закат отдыхал на стенах, дымок завивался под потолком. Красные, белые, изумрудные.

— Красиво, рисуй, пожалуйста, ещё.

— Мне не очень нравится.

— А мне нравится. Классно.

— Не хватает формы, смысла. Я как будто не знаю, зачем рисую.

— Рисуй про себя?

Анюта и так рисовала про себя, точнее про мир, природу, музыку — и я как-то совсем перестал делить эти понятия, всё смешалось, как краски в стакане.

Всё было Анютой, а Анюта — всем.

Перелом случился в августе.

Мы сидели на кухне, Анютина семья — мама и папа. И я. Смотрели, как Анюта сначала потянулась к стакану на верхней полке, потом встала на цыпочки, а потом рухнула вниз. Всё затряслось. Через неё просвечивали кости и грязный паркет.

Кухня наполнилась криками, бедная мама согнулась над дочерью. Она бранила меня. И молилась. Бедный папа орал что-то в трубку, адрес и имя, вроде, и о том, что Анюта не дышит. Звуки перемешались и делали больно голове. Некрутая музыка.

Я сжался между анютиных рук, так, чтобы меня не смогли оттянуть. Когда приехали врачи, белые руки Анюты оплели разноцветные иглы и жгуты. Мне стало больно. Я не хотел её отпускать. Я боялся её отпустить.

Потом нам сказали, что Анюта умрёт.

Дни после этого замедлились, почти застыли, скомкались в один большой комок. Анюта приходила в себя, потом выходила из себя, копалась в себе, забывала себя. Клубы заменили процедурами: кашель, рассветы, процедуры, падения, кровь носом, вечерами — я крепко-крепко обнимал её за шею, она плакала над гуашью.

— Нарисуй её. Напиши. Сделай.

— ...

— Книжку. Для детей из хосписа, — сказал я. Её горло в моих руках пошло рябью, Анюта медленно исчезала. Но время пока было. — Про себя.

— Я напишу книжку. Пусть она будет про драконов с инфекционными заболеваниями.

И взяла в руки кисть.

Длинные чешуйчатые тела в завитках пламени, острые когти, крылья. Красные, белые, изумрудные. Одни драконы танцевали, другие катались на досках, третьи охраняли драгоценное небо. Все драконы дышали огнём. Все драконы жили.

Анюта трудилась каждодневно, между уколами и в полузабытье, выводила стихи и цветные крылья. Когда лекарство начинало действовать, она засыпала, и я засыпал, потом просыпалась и снова начинала писать, и я тоже.

Она меня вдохновляла — я рисовал драконов на её теле. Они были синие, жёлтые, бурые — локтевой сгиб был их гнездом, к глазам они летали кормиться.

Когда не рисовала, Анюта бродила по больнице, держась за стенку, выгуливая драконов.

И всё больше ломалась под их тяжестью.

— Останься сегодня здесь.

— Там такое окно хорошее, можно незаметно покурить. А какая теперь вообще разница?

Потом она перестала вставать.

Она успела отрисовать шесть цветных разворотов. Там была остановка, клуб, доска, комната, кухня, больница. Там были драконы и, конечно, там был я. Это была книжка про меня.

И закончилась ужасно быстро, скомкано — потому что в медицинской карте не осталось страниц, на которых можно было рисовать.

Анюта умерла вечером, в окружении родни. Бедная мама, бедный папа. И бедный я. У Анюты остывала кровь, остывал мир вокруг меня — наверное, я тоже умирал.

А вот драконы, драконы где-то были. Может, про них теперь читают.