С меня будто сдирали слой за слоем. Воздух обжигал кожу, щипал до слёз глаза, протыкал тысячей игл лёгкие. Оставшись без слоёв, я накрылась одеялом. Боль долго не уходила. Она впитывалась в стены хрущёвки, звенела в соседней квартире плачем младенца.

Когда в двери повернулся ключ, я не нашла сил встать. Только поморщилась от запахов осени и мокрой шерсти, проникших в комнату.

— Сюся, фу! — обжёг меня голос-горючее. — Выручай: арендатор не пускает с собакой... Ты спишь, что ли?

Он погладил Сусаноо, нашего общего «ребёнка» породы акита, и растворился в темноте коридора.

Ночью Сюся протяжно заскулил. Заметив, что я не сплю, подошёл и ткнул мокрым носом в руку. Поняла: туалет. Натягивала джинсы и толстовку я словно в горячке. На выходе схватилась за дверную раму, наблюдая, как паркет подо мной ходит волнами.

— Сюся, стоять!

Пёс, не послушав, рванул вперёд. Я ждала удара, но вместо этого ноги поднялись над полом, толстовку надуло как парус. Я сжала поводок крепче.

Когда ничего не весишь, обычная прогулка похожа на аэротрубу для парашютиста. Давно, ещё до Сюси, мы с мужем ходили на такой тренажёр. Я не могла поймать равновесие, смываемая потоками воздуха. Он смеялся и снимал всё на телефон. Чёрт! Коленки больно ударились о закрытые ворота стадиона. Почему они закрыты? Сюся недовольно хмыкнул на своём собачьем.

Утром всё повторилось: мокрый нос — порог — потеря гравитации. Мои команды псу выкрадывал ветер. Тело била дрожь, нечёсаные волосы извивалась змеями.

— Милая, ты же из двухсотой? Не оставляла подпись?

Троицу сидящих на скамейке бабушек моя невесомость не удивила.

— Какую подпись?

— Против небоскреба-а-а!

Оказалось, стадион закрыли больше месяца назад — под строительство высотки. Я и не знала: в последнее время меня не волновало, что происходит за пределами дома.

Перелетев порог, я упала.

Эта квартира в хрущёвке продавалась со вздутым линолеумом и тараканами. Он, талантливый архитектор, придумал как сделать её нашей. Мы прогнали тараканов, выкрасили всё в чистый лист, добавили леса папоротников и лабиринты книжных шкафов.

У него был план: завести собаку, получить большой секретный проект, стать отцом. С последним я его подвела сначала раз, потом второй. Третьего он ждать не стал.

Лёжа на полу, я свернулась в позу эмбриона. Сюся пристроился сбоку. По полкам рассыпались высохшие останки папоротника. Книжные шкафы опустели. Грозилась исчезнуть даже спортивная площадка за окном. Стадион выпотрошат, и из него быстро, как бобовый стебель в сказках, вырастет небоскрёб.

На вечерней прогулке я неуклюже пыталась ловить воздушные волны. У подъезда шумело собрание жильцов.

— Ничего святого нет! Стадион ещё Чкалов открывал!

— Это москвичи. Плевать они хотели на твоего Чкалова!

— А ничё, что там река в коллекторе? Что они сделают с Ковалихой?

— Выпьют и не подавятся!

Заслушавшись, я отпустила поводок. Поток холодного ветра подхватил меня и припечатал к забору из профнастила. Держаться было не за что. По щекам поползли слёзы. Было чертовски обидно. За себя. За реку, которую запечатали в трубу, а потом решили высушить.

Меня окутал тихий голос. Голос плескался, звал: иди ко мне. Тело налилось тяжестью, и я рухнула на землю.

Ободранные ладони горели. Сюся, подбежав, принялся вылизывать ссадины. Я никогда не плакала так громко. Я плакала не одна: в глубине, под асфальтом, волны колотили стенки коллектора.

* * *

Вернувшие вес руки и ноги казались непривычно грузными, но дверной порог больше не пугал меня. Мы выходили рано утром, а возвращались когда хотели. Однажды Сюся нашёл дыру в стадионном заборе, и мы, нарушители порядка, вместе удирали от матерящихся охранников.

В ту пятницу пёс совсем осмелел и долго кружился в серо-зелёной воронке полуразрушенных трибун. Охранники махнули на нас рукой: выходить под дождь им не хотелось.

— Закон нарушаешь? — сзади раздался голос-горючее.

Сюся остановился, зарычал.

— Так не пойдёт! Ты думаешь, что так сорвешь мой проект?

В его присутствии огненная боль вернулась. Но дождь, будто пытаясь потушить её, замолотил сильнее.

—К-какой ещё проект?

Амфитеатр стадиона наполнялся водой стремительно, будто это не стадион был вовсе, а детская ванна. Вода — дождевая небесная, подземная речная — защищала меня, не давала полностью исчезнуть в присутствии того, кто сжёг меня дотла. Сюся, устав мокнуть, направился к дыре в стадионном заборе.

— Только не говори, что не узнала! Проект небоскреба мой. Я всё придумал, пока глядел из окна глядел на это убожество...

Он отряхнул ногу, отбиваясь от быстрых волн: те были уже по колено. Меня окружил тихий голос: муш-ш-ш-ш... краси-ы-ы-ывый... глу-у-упый... Река задрожала, взмыла вверх десятком гигантских змей, проглотив того, кого я любила. Последнее, что я от него услышала: башку лечить.

У ворот Сюся ткнул носом мою руку. Всхлипывая, я пошла за ним.

— Милая, муж обидел? — спросили у подъезда бабушки.

— Н-нет у меня мужа.

Потеря стучала в груди, но уже не заполняла меня всю. Моя боль утекала под землю вместе с водами Ковалихи.