Грачи прилетели
Юля РудченкоБыло пасмурно и тихо. Дом ждал. Зажмурил окна и гудел трубой. Когда я взялась за ручку двери, металл был ещё тёплым, слишком тёплым для апреля, как будто кто-то грел его изнутри. Весной грачи прилетали в Комарово первыми и рассаживались на ветвях сосен.
Я долго не решалась вернуться на дачу, где каждую весну и лето жила моя бабушка Октябрина Марковна. Большая Медведица, как всегда, висела слева от выхода из дома. Летом муравейник возвышался у коряги, как размякший бисквитный торт. Помню, когда мне было лет семь, я подкидывала туда травинки, наблюдая, как чёрные муравьи, словно маленькие могильщики, тащат добычу в свои подземелья. Рядом на мысочке между улицами Осипенко и Озёрной теснилась будка Анны Ахматовой. В праздники там возводят сцену литераторы из Союза писателей Петербурга, студенты консерватории исполняют любимые произведения поэта, а один меценат каждый год читает стихи Бродского и Ахматовой под гитару, перебирая струны, будто пытается настроить расстроенный мир.
Бабушка всегда принимала участие в Ахматовских чтениях. Однажды она рассказывала, что когда обустраивала уголок поэта для экскурсантов, в окно постучалась тревожная туристка и спросила: это здесь спал Гумилёв? А бабушка ей: уймитесь, женщина! И захлопнула раму.
Август, арбуз, густая темнота комаровского двора, ряженые гости из Литфонда и университета. Ирина Ивановна с шершавым голосом, кандидат наук, с меховой горжеткой даже летом и чёлкой, крепкой, как шлем; преподаватель социологии Олег Анатольевич, задорно отыгрывающий на вечере партию «Генриха Шестого»; блюда из мяса, салат с запечённой курой, бульон, живительное тепло книг и вина.
В пятнадцать я сидела на двух томах сочинений Ленина, чтобы казаться выше кухонного гарнитура и взрослых разговоров. Уминая бутерброд с маслянистыми горьковатыми шпротами, пахнущими морем и жестью, я с любопытством поглядывала на Олега Анатольевича, в которого одна половина преподавательского состава была влюблена, а другая воспринимала сыном маминой подруги, близкого и чужого одновременно, как отражение в ложке. И обхаживали его так гаденько — то салату подложат с горкой, то ладонью невзначай дотронутся. Вот тетёхи!
Вечер расходился. Все кружились в танце под хриплый звук граммофона, а потом читали любимые стихи и пели Высоцкого. Бабушка выбивала такт ногой под столом. Была и лиричная «Нежность» Майи Кристалинской, которая будто просачивалась сквозь стены.
А потом приходила ночь, и доносился птичий крик с залива. Бабушка со съехавшей укладкой в цветастом платье с воротничком и следом от чьей-то смазанной помады на щеке провожала гостей. Абажур свисал над столом, как перезревшая груша. Самовар шипел, выпуская пар. Я любила в тишине пить с ней чай, в котором она по-учительски вылавливала чаинки ложкой, как ошибки в диктанте. И небо было очень близкое — созвездия блестели, словно из старого учебника по астрономии.
А теперь вот уже пять лет я живу в Риме, в тихой маленькой студии, зажатой в нескольких улочках — Рипетто, Корсо и Бабуино — от Испанской лестницы и тенистого сада Боргезе напротив Пьяцца-дель-Пополо. К северу от неё начиналась древняя Фламиниева дорога, по которой на протяжении веков убывали из Рима странники, унося с собой пыль вечного города, и прибывали вновь с дальних земель, как те грачи.
Мне было страшно спустя тринадцать лет вновь приехать в Комарово на бабушкину дачу, подняться по скрипучим ступеням крыльца, поручни которого были обмотаны какой-то сальной дерюгой, липкой от чужих рук. Стою у двери и чувствую, как прошлое играет со мной в прятки, прячется за настоящим и будущим, будто застенчивый ребёнок утирает слезы рукавом шубы. Деревья шумят уже на другом языке. Никто больше не топит печь и не заводит песню Майи Кристалинской. Розарий выродился в бурьян. Сосна срублена — на ее месте дырка, зеро. Птичьих гнёзд нет, а другие сосны шепчут, будто боятся потревожить кого-то спящего в мёрзлой земле.
Только вода, как и раньше, облизывает песчаный берег Финского залива, откидывая на дуршлаг времени комок склизких водорослей.
Я вышла с рюкзаком на плече к заливу и разделась. Апрельская вода как лист металла. Шаг. Волна ударила по щиколоткам, по коленям — ток прошёл по позвоночнику. Холодно. Левая рука дрогнула, ища опору. Песок под ногами кололся битым стеклом. Свело ноги.
Впервые, пожалуй, я, наконец, осознала, что была в Комарово вот здесь и сейчас, как много лет назад. Я оказалась в этой точке передачи, где сокровенное встречалось со страхом. И это было счастье. Только грачи кружили над головой, и их крик звучал как освобождение.
Я хотела многое сказать бабушке, но не успела.
Сонный самолёт набирал высоту, прорезая облака. Путь отступления был чист. Я возвращалась в Рим. В наушниках играла «Нежность» Кристалинской, которую Ба отстукивала ногой под столом в Комарово, когда мир ещё был целым:
Только пусто на земле одной без тебя,
А ты, ты летишь, и тебе
Дарят звёзды свою нежность...
Через месяц мне позвонили и предложили продать бабушкин дом. Я отказалась.
— Почему?
— Потому что грачи прилетели.
— Что? Не слышно.
— Гра-чи!
Теперь, когда Рим сжимается до пустой комнаты, я выхожу из квартиры на Рипетта и смотрю на север. Там за тысячами километров, за Финским заливом и соснами в Комарово, стоит мой дом с абажуром-грушей, в котором больше никто не живёт. Но этот дом держит моё небо, а я держусь за его дверь. До самой крови. И этого достаточно, чтобы не упасть и вернуться туда в марте, когда прилетят грачи. И затопить, наконец, печь.