Выжженная пустыня, багровый закат, четыре солнца. Камни, большие и маленькие. В пустыне стоит закрытая дверь, безо всяких стен. Ручка невыносимо блестит: дверью часто пользуются. За дверью слышен спор на три голоса:

— В этот раз без мессий!

— И без учёных!

— Может, вы ещё снег запретите? Или солнце?

Короткое молчание, глухая возня.

— Зови следующего, этот безнадёжен.

— А куда его теперь?

— Оставь, сейчас сам окаменеет.

— Следующий!

Возле двери материализовался следующий. Пока он стучит в дверь, мы успеваем рассмотреть только его хвост, не слишком длинный и не самый короткий. Длинный, пожалуй, мы бы и не успели рассмотреть, так как отвечают почти сразу:

— Входите!

Следующий открывает дверь, за которой стоят два зелёных человечка. Один из них тощий, как жердь, высушенный на солнце, к тому же циклоп. Впрочем, два глаза и не поместились бы на его худом вытянутом лице. Второй человечек, напротив, безобразно толст и блестит, покрыт бородавками, держит в руках пухлый блокнот, из которого постоянно выпадают посторонние исписанные листочки. Вокруг толстого — груда камней. Следующий входит и закрывает за собой дверь. Тонкий, заметив стажёра, вздрагивает:

— Колесо!

— А что — колесо? — недоумевает стажёр.

— Сегодня колесо, завтра — система рычагов, послезавтра — подъёмный кран. Этак они и пирамиды у вас начнут строить, — терпеливо поясняет циклоп.

— А разве пирамиды нельзя?

— Пирамиды можно, нельзя — колесо.

— А как они без рычагов будут плиты таскать?

— Египтяне же как-то справились.

Следующий фыркнул, пытаясь не выдать себя, но толстяк тут же взрывается:

— Ты и египтянам дал рычаги?

Смех обрывается, дверь закрывается, слышна глухая возня, потом немного молчат, и наконец тихо:

— Жалко его, мы же из одного управления, я там всех знаю...

— Идиот, ты себя пожалей. Нет, лучше — меня. Из-за таких вот затейников меня того и гляди обнаружат. Если тебя обнаружат, ты, небось, и рад будешь. А я ещё пожить хочу, у меня другие планы на ближайший век. Я не готов вот так, во цвете лет, ложиться под аннигилятор и оставлять весь выводок сиротами...

— Сломан же, не аннигилируют.

— Это он сломан, потому что мне нужен или тебе, вот они и не чинят. А как им самим понадобится, починят в два счёта, не сомневайся. Им нас с тобой аннигилировать только за радость будет, развлечение почище театров.

— Ладно, ты тогда сам пока стажёров поспрашивай, а я в Египет мотнусь, заберу рычаги.

Возле двери материализуется следующий. Он не похож на предыдущего. Хвоста нет вовсе, зато очень много ног, которые невозможно сосчитать.

— Входите!

Следующий с ноги открывает дверь. За ней стоит толстый. Ног у него, кстати, всего две — не ошибёшься, считать удобно. Долго молчат, толстяк листает блокнот, наконец что-то находит, вчитывается. Читает бегло, теребит бородавку, рычит:

— Крылья?!

— Всего одному, да они и не рабочие.

— Так крылья или не рабочие? Тут двух мнений быть не может.

— Крылья. Но я солнце опустил пониже, воск сразу расплавился.

— Значит, взлетел? А говоришь, нерабочие.

— Сначала немного взлетел, а потом сразу упал.

— Значит, упал?

— Упал...

Так как дверь была не закрыта, мы видим, что в пустыне одним стажёром становится меньше, а одним камнем — больше. Количество ног гармонизируется до двух.

Толстый раздражён, вырывает страницы из блокнота, топчет их, а потом кричит в пустоту:

— Ты долго ещё?!

Худой молча материализовался. Он обвешан рычагами, от напряжения у него дрожат ноги, руки и веко на единственном глазу.

— Куда их?

Толстый разевает пасть, глотает все рычаги и колёса, сосредоточенно жуёт. Худой ждёт. Отвлекать нельзя, рычаги должны полностью аннигилироваться. Но аннигилятор сломан вторую неделю, приходится уничтожать по старинке, это вредно, но им доплатят.

— Тебя не заметили?

Худой мотает головой.

— Вот удивительные люди, скажи! Тарелка над головой у них пролети — и то не заметят. А метят в цари природы...

— Много ещё осталось? — перебивает худой.

Толстый роется в блокноте, вычёркивает, беззвучно шлёпает губами, наконец говорит:

— Последний.

Худой рад, потирает свои худые зелёные ручки. Толстый как заорёт:

— Следующий!

Последний, как водится, на предыдущих не похож. Трудно сказать, есть ли у него ноги и хвост. Хвоста, пожалуй, всё-таки нет.

Все трое молчат, пока толстый листает блокнот. Видимо, ничего не нашёл, поэтому спрашивает наугад:

— Крылья?

— Никак нет.

— Колесо, рычаги?

— Чур меня!

— Может быть, огонь?

Бесхвостый мотает головой.

Толстый захлопнул блокнот:

— Ладно, рассказывай. Следов, как видишь, не осталось.

— Кот.

— Какой код? Морзе? Фибоначчи? — толстый аж затрясся, предвкушая разнос за крупное нарушение, и забыл, какие ещё есть коды.

— Да нет же. Кот! Котэ! Тэ! Тау-Центавра, Телец, Туран, Туран краткий. Котус вульгарис, с хвостом и усами.

— Откуда у тебя кот? — толстяк сразу сдулся до своих обычных размеров.

Стажёр неопределённо хмыкает.

— Их было много, но я всех раздал, а последнего не смог пристроить.

— И куда ты его дел?

— В Египет.

Толстый нахмурился:

— На Кипр отвез бы. Там теплее, и уже кошки давно есть, никто бы и не заметил подкидыша.

Стажёр молчит. Не согласен, но боится сказать. Толстый не выдерживает:

— Ну?

— Понимаете, как раз нужно было, чтобы заметили...

Толстый схватился за голову. Худой доволен: кивает, улыбается. Толстый присел на камень, взял себя в руки, худой стоит.

— Я никуда не тороплюсь, а ты? — спрашивает толстяк у напарника.

Худой отвечает, что тоже не торопится. Толстый вырвал страницу из блокнота и принялся жевать. Стажёр понял, что толстый над ним издевается, и пытается разрядить атмосферу:

— Я назвал его Недже́м.

— Как, прости?

— Неджем.

— А что это значит?

— Милый, приятный.

— Милый, говоришь... А почему не Барсик?

— Барсик какое-то странное имя, у людей не приживётся...

— Почему ты так думаешь?

— Люди любят, чтобы милое, маленькое, непонятное, с хвостом. Чтоб пожалеть. А Барсик — это слишком понятное, уверенное в себе, толстое...

Стажёр осёкся, взглянув на толстого куратора.

— Я хотел сказать, Барсик может изменить их мир, а Неджем вряд ли, — нашелся стажёр.

— Так ведь и Неджем — это не худой, верно же? — уточнил толстяк.

Худой украдкой что-то царапает на двери. Он хочет написать «Кот Неджем», но вместо первого слова выходит «Господин», потому что иероглифы «кот» и «господин» очень похожи, а дальше уже совсем неразборчиво: то ли «Милый» в смысле «Неджем», то ли «Миу». Ни дать ни взять, а «Господин города Миу». Услышав, что сказали «худой», младший куратор прячет руки за спину и поворачивается к старшему и стажёру. Толстяк воспользовался ситуацией и решил припугнуть стажёра:

— Мой коллега тебя на карандаш взял, видишь, на двери нацарапал заметку. А пока иди. Я вижу, что ты нарушил, но не вижу что. Но мы выясним и тогда накажем со всей строгостью. Молись, чтобы аннигилятор к тому времени не починили.

Стажёр незамедлительно дематериализовался, пока кураторы не передумали.

— Я всё вижу, — сказал толстяк.

Худой улыбается.

— Ты нарочно поменял иероглифы, чтобы этот кот не пропал. Хочешь его во властителя человеческих дум превратить такой нехитрой подменой? — допытывается толстяк.

Худой продолжает улыбаться, пожимает плечами, щурится на последнее заходящее солнце. Толстый вздыхает:

— Я-то увидел, а этот балбес ничего не заметил. Чему их там учат вообще?

Худой долго не решается и наконец говорит тихо, словно спрашивает самого себя:

— Может, милосердию?..