По полу шаркали тапочки. За вазоном с диффенбахией было тихо и спокойно и пахло сырыми тряпками. В комнату, которую называли столовой — ведь там стояло целых четыре стола, — шли на обед те, кто мог ходить.

Семь тапочек Марта узнала. Они принадлежали ребятам, которые были из разных палат, но одного возраста. С Мартой они тоже были одного возраста, но вместе с ней на обед никто не ходил. Это были не первые ребята, которые Марту предпочитали не замечать.

Мартой её назвал отец. Он говорил, что март — это месяц надежды, месяц, когда всё только начинается. Этот месяц ждал он и ждали многие. Но до весны отец так и не дожил. Он растворился в стенах Госпиталя. Марта знала, что однажды она тоже в них растворится.

Многие здесь не задерживались. Максимум пара месяцев, и они возвращались к обычной жизни. Обычной жизнью Марты был Госпиталь с его строгим и привычным расписанием.

Марта не сразу поняла, что дело было именно в ней, а когда поняла — успокоилась. Она их не интересовала, потому что, даже когда они находились в Госпитале, они ему не принадлежали. Она же была поломанной, неправильной, несмотря на то что внешне заметно этого не было. Видимо, это чувствовалось, поэтому её обходили стороной. До неё никому не было дела; им она была не нужна, не интересна.

В том, чтобы быть неинтересной, были свои плюсы. Например, можно было исподтишка за кем-нибудь наблюдать, совсем не боясь, что взгляд перехватят. Марта любила наблюдать. Изучать выражение лица, купаясь взглядом в носогубной складке, рассматривать горбинку на носу, пересчитывать ресницы и смотреть, как поднимаются плечи. У каждого была какая-то особенность, которую можно было рассматривать, как пойманную в банку бабочку.

Марта подняла взгляд. Напротив сидели двое — собирались уезжать. Оба были в куртках, шапках и с перебинтованными правыми руками. У того, что слева, рукав был пустым. Тот, что справа, улыбался и непринуждённо держал перебинтованную руку на рюкзаке.

Всё, что с ним случилось, было не взаправду. Гипс снимут, и Госпиталь станет далёким, смутным сном. Марта тоже. Поэтому она, не таясь, разглядывала его, зная, что он не почувствует её взгляда.

Они с другом перебрасывались короткими, ничего не значащими фразами. В основном о том, как они будут добираться до города.

Пальцы его, торчащие из-под гипса, выглядели изящными, словно у гитариста. Когда рука снова станет целой, то окажется по-настоящему красивой. Гипс выглядел просто результатом нелепой случайности, даже ошибкой — рука казалась целой уже сейчас. Как будто она вовсе и не была сломана.

Он засмеялся. Зубы у него были белыми, а левый клык чуть длиннее, чем нужно. Из-за этого хотелось смотреть, и смотреть, и смотреть. И чтобы он засмеялся снова.

А потом он снял шапку, и Марта увидела, что слева на голове у него неровными краями розовел шрам сантиметров семи длиной. Тогда Марта поняла, что он тоже поломанный.

Он посмотрел прямо на неё. Это длилось несколько секунд, до тех пор пока Марта не поняла, что он её видит.

А потом он поднялся. И тот, что слева, тоже.

Марта провожала его взглядом, а он так ни разу и не обернулся.

* * *

Ворот у Госпиталя было двое, а входа четыре — по одному на каждую сторону света.

Марта не помнила, через какие именно она сюда попала: воспоминания о первых днях в Госпитале словно стёрлись из её памяти. Ей казалось, что здесь она прожила большую часть жизни, но смутно понимала, что так быть не могло.

Южные ворота заволокло туманом. Он скрадывал корни деревьев и ржавчину на толстых прутьях. К прутьям ворот никогда не хотелось прикасаться.

Что находилось за воротами, Марта знала только понаслышке. Говорили, что там старый город, который когда-то был красивым, а теперь стоит наполовину разрушенным. Когда она спрашивала, что же в свою очередь находилось за Северными воротами, ответ был тот же. Марта никогда не видела, чтобы какие-нибудь из ворот открывались.

Время прогулки кончалось. Марте пора было возвращаться — принимать лекарства от медсестры в белом халате с красной брошкой. Медсестра устроилась к ним недавно. Марта любила разглядывать её брошку — единственное, чем она отличалась от остальных медсестёр.

Туман полз и клубился, и только после того как Марта развернулась и направилась в Госпиталь, она задалась вопросом: интересно, как через ворота проходили, если на них висел старый амбарный замок на цепи толщиной с палец, который, казалось, не открывали четверть века.

* * *

Бумажный стаканчик прилип к губе. Марта закусила его и посмотрела на следы зубов. Следы были почти что ровные, за исключением второго левого резца.

Медсестра в белом халате с красной брошкой пошла по своим делам. Марта проводила её взглядом и с грустью подумала, что однажды брошка исчезнет. Однажды её медсестра будет переодеваться и обнаружит, что забыла прицепить брошку на лацкан. Махнёт на это рукой. В следующий раз вспомнит, но на это у неё уже не останется времени. Так второпях и уйдёт, оставшись без брошки. А потом забудет про неё совсем, да так и перестанет носить.

И тогда у Марты совсем не получится отличать её от остальных медсестёр. На их лицах взгляд задерживаться не столько не хотел, сколько не мог. Они были универсально миловидными, но вспомнить их внешность после того, как они уходили, было невозможно.

Марта моргнула и потеряла медсестру из поля зрения — может, насовсем.

* * *

Когда за окнами стемнело и стала видна россыпь звёзд, Марта смотрела на них столько, сколько могла. Глаза закрывались сами собой, и в этой тягучести смешивалось всё: гипс на руке и неровная белозубая улыбка, сияние звёзд сквозь ресницы, красная брошь, запах штукатурки со стены и вкус тумана на языке.

Марта знала: пока она это помнит, пока она это чувствует, у неё есть якорь. Завтра она проснётся, а через ворота, замок на которых никогда не открывался, прибудут те, кому нужна помощь.

И может быть, среди них будет кто-то, кто сможет её увидеть.

Ведь теперь она знала, что это возможно.