От бабушки по папиной линии мне достались рубины. От мамы — изумруды и сапфиры. От старшей сестры — россыпи жемчуга. Я неприлично, неслыханно богата. Всё своё состояние я завещаю дочери.

Моим драгоценным камням нужна женская рука, только так можно раскрыть их огненные сердца, извлечь красоту, наполнить солнцем. Прикоснуться к волшебству.

* * *

— Гляди-ка, что у меня есть. Будем бусы тебе рубиновые делать, — бабушка раскрывает ладони и ссыпает на клеёнчатый кухонный стол круглые красные ягоды. — Рябинушка. Кровь в ней рубиновая, горькая, живая. А мы вот её на ниточку, штучку за штучкой. В деревне у нас бабы так жили, вся жизнь — как бусы эти. Нанизываешь каждый денёк, горести свои, радости. Иголкой колешь, а жизнь терпит… Вот так, одну за одной. Не спеши. Жизнь-то не спешит, идёт себе. Рябина — она от лиха всякого. Оберег, от сглаза, от слова худого. Наденем, будет защита тебе. Все наши бабы, какие до тебя жили да ягоды эти нанизывали — они с тобой. В городе вашем как без оберега? Людей много, поди, душ на всех не хватает.

Старательно протыкаю большой цыганской иголкой надутый, крепкий шарик. Ягода скользит — вначале легко, масляно, а как доползает до толстой чёрной нитки — тише, суше, чуть шелестя. Мои рубиновые бусы холодят пальцы и пахнут не сладостью, а осенним лесом, первым весёлым морозцем, мокрой корой.

— Недолгая она, красота. Высохнет, сморщится. Но поблестеть-то мы всё успеем, а как же, — говорит бабушка, и кивает: хорошо делаешь.

И поёт тоненько — про рябину-сиротину и одинокий дуб. Грустная песня, зато к бусам подходит. Я люблю, когда бабушка поёт, что угодно. Мне четыре, я вообще люблю всё, кроме лука в супе.

* * *

Смотрю на солнце сквозь крыжовниковый кругляшок — тонкокожий, хрупкий, зелёно-золотой. Мне восемь, я во всём ищу красоту и смысл. Мама тоже берёт ягоду из миски и смотрит вместе со мной, прищурив глаз.

— Солнце в полосочку, — говорит мама. — Наколдуй фея Золушке карету из крыжовника, все гости высыпали бы на улицу, восхищаться изумрудными переливами. Принц бы на Золушку и внимания не обратил.

— Вот фея и выбрала тыкву, — говорю я.

— Ну а мы не будем стесняться. Что если распоясаться и бахнуть пирог сразу и с изумрудами, и с сапфирами? — мама кивает на тарелку голубики на столе.

— Разве это сапфиры? Бледные какие-то, — я натираю восковой ягодный бочок футболкой.

— Вот мы с тобой и раскроем их драгоценную суть, — мама смотрит на меня. — А ты так сходу не бракуй, на глазок. Зорко одно лишь сердце. Самого главного…

— …глазами не увидишь, — подхватываю я.

Мы обе любим Лиса больше, чем Маленького принца. Хотя принц тоже ничего. Для нашего изумрудно-сапфирового пирога нужно песочное тесто, и я думаю про полную песка пустыню, которая хороша оттого, что где-то в ней скрываются родники. После теста ладони пахнут сливочным маслом и ванилью, мы с мамой по очереди заглядываем в жёлтое окошко духовки, чтобы пирог быстрее поспел, и завариваем чай из изумрудного брусничного листа.

* * *

Мне четырнадцать, у меня первая любовь, она никуда не годится и портит мне всю жизнь. От этого я не люблю вообще ничего, во всём ищу червоточины и хочу работать капитаном угрозыска, когда вырасту.

— Пошли, — говорит сестра.

— Куда? — скучно спрашиваю я.

— Ловить жемчуг. Надень кеды, только с тёплыми носками.

Я тащусь за ней в парк, пиная по дороге остатки листьев, скрученные и жухлые — без охоты, просто мне они не нравятся. Холодно. Сестре двадцать, у неё синие волосы и дракон на левой лопатке. Она учится на мехмате, сама сдала на права, ходит в барабанную школу и готовится бежать марафон. Молодец. Я бы тоже бегала, если бы от моих ног отцепились чугунные гири несчастной любви.

Сестра ныряет в куст и возвращается с горстью белых горошин. Снежноягодник. Есть его нельзя, это все знают. Даже и руками лучше не трогать.

— Вот, — говорит она и раскладывает горошины передо мной на асфальте, цепочкой пузатых жемчужин, — наловила тебе. Дави.

Я осторожно наступаю на первый шарик пожёванным кедом с шерстяным носком внутри.

— Резко дави, как на педаль бас-барабана! И думай. Представляй.

— А что надо представлять? — всё ещё не понимаю я.

— То, что надо, — отвечает сестра.

И я представляю. Упираюсь пяткой в асфальт и давлю, зло, одну за одной. Хлоп. Крак. Хлоп. Ягоды с громким треском разлетаются в клочья под плоской подошвой кеда, я смеюсь.

— Вот и все твои бедки, чудик, — говорит сестра. — Оберега от несчастья мощнее жемчуга нет, он его у тебя забрал целиком, прожевал и выплюнул. Блин, холодно-то как!

С красным носом и синими волосами она похожа не на ловца жемчуга, а на Рафики из «Короля Льва». На дорожке мокрые пятна, белые ядовитые шкурки и крапинки семян. Вот и все мои бедки.

— Наперегонки до дома? — кричу я.

А сама уже бегу, бегу…

* * *

Мне двадцать девять. Мы с дочкой наелись тёплого изумрудно-сапфирового пирога, надели поверх курток роскошные рубиновые ожерелья и идём в парк, ловить и хлопать жемчужины. Просто так. Ей четыре, она всё любит. Мы блестим, сияем, ни о чём не печалимся и ничего не боимся.

Мы обе неприлично, неслыханно богаты.