Евдокия — вот как её звали. Маленькая такая старушка. Со спины глянешь — будто девочка. А на лице морщинки, морщинки, морщинки. И глаза зелёные, в карем ободочке. Ходила всегда прямо, легко. Говорили, она бывшая балерина. Летом всегда в шляпке, на которой легкомысленно покачивались перья и полупрозрачные цветы. Зимой — в аккуратном беретике и строгом прямом пальто.

Каждое утро она кормила в сквере голубей. Чуть только рассветёт, выходила из подъезда с пакетом крошек или семечек. Пересекала двор со ржавой каруселью, дорогу, по которой редко ездили машины, и оказывалась среди высаженных давным-давно берёз и ёлок. Голуби знали её, конечно, слетались сразу же. А с ними и мелочь птичья — синички, воробьи.

Говорили, она умела колдовать. То подойдёт к клумбе с поникшими цветам, шепнёт что-то — и они оживают. То подбросит денег на мороженое местной ребятне. Бредёт, скажем, мальчишка из школы, грустный, уставший. И вдруг в пыли, у самого поребрика, сверкнёт монетка. Он обрадуется, поднимет — и бегом к киоску. С мороженым-то всяко слаще жить становится.

А однажды она улетела. Как воздушный шарик, случайно спущенный с привязи. Шла как-то по улице, подняла глаза наверх — а там Бог. Сидит, улыбается. «Что, — спросила Евдокия, — пора?» «Пора», — кивнул Бог. «Вот и хорошо. Вот и славно», — ответила она. И улетела.