Тропинка, что ведёт к дому, надулась коричневыми жилами. Это корни деревьев, их кроны достигают неба, такого блеклого сегодня, в необычайно жаркий майский день. Корни обычно укрыты то снегом, то жухлой листвой, а сейчас, наконец, оголились и дышат. Лика слышит это дыхание и боится его нарушить. Поэтому стоит перед тропкой и не решается сделать шаг. А вдруг промахнётся и наступит на жилу, а та дрогнет и шевельнётся? Страшно.

Лика очень худенькая, ниже всех в классе. У неё бледное треугольное личико, щуплые плечи, вздрагивающие, если звук рядом слишком громок, и круглые, почти бесцветные глаза, которые настороженно ощупывают все выпуклости и впадинки окружающего мира.

Лику успокаивают только маленькие ритуалы, которые нужно повторять раз за разом. Она играет со светофорами в догонялки ради зелёной волны, она считает про себя буквы в каждом слове и выбирает только чётные числа, она опасается трещинок в асфальте и щупальцев на тропинке, ведущей к дому. Лика знает: если наступишь на трещинку — упадёшь в геенну огненную. А если на корень — он ухватит тебя за косточку голени, обовьёт поверх носка с дырочкой у резинки и утащит в разверстый зев дупла, оплетёт там невидимой паутиной, превратит в безмолвную куколку.

Но Лике надо дойти до дома — вон он, вдалеке: три этажа, жёлтые стены, розовые шторы на окошке, — и она, вздохнув, перепрыгивает через корни, приговаривая шёпотом:

— Эне, бене,
Лики, паки,
Цуль, буль-буль,
Калики-цваки,
Эус-беус, клик-мадеус...

Но тропинка всё не кончается, дом издевательски отъезжает в перспективу улицы, его жёлтый цвет размывается. Но ей надо туда, впереди игра с подружкой, и для этой игры Лика каждый раз придумывает новое. Например, вот такое:

— Эне, бене,
Гвоздь в колене,
Чики-брики,
Крокс и бокс!

Беспощадное солнце выжигает зелень и выбеливает штору на родном окошке. Пейзаж вокруг Лики контрастный, будто бы нарисованный толстыми восковыми мелками. Она останавливается, тяжело дышит, утирает лоб ладонью. Смотрит на ладонь — та словно бы истончается, становится прозрачной как застиранный носовой платок. Но Лика знает — вот уже скоро, за пышным кустом рябины покажутся качели, а там и дверь в прохладный подъезд. Тот, в котором она давным-давно не слышит ничьих шагов.

Надо только допрыгать. И Лика считает:

— Эне, бене,
Рики-баки,
Турба-урба, сентебряки,
Деу, деу, краснодеу...

Всё вокруг нестерпимо белое. Исчез дом, пропали качели, зелень кустов стёрлась. Видны только голубоватые провода вдалеке, которые ничего ни с чем не соединяют. А чёрные корни всё ярче, всё толще, заковыристее и непрерывнее. Лика смотрит на них и шепчет:

— Пронто-Онто, Мряки-Оки, Грики-Ики...

БАЦ!

— И это прописи? Ника, что с тобой, что ты царапаешь в чистовой тетради?

Мама стоит над плечом Ники и внимательно смотрит, как белый лист тетрадки покрывают странные, толстовато нацарапанные закорючки: «эне, турба, мряки»...

— Что за «мряки»? А где же «Мама мыла раму»? — спрашивает мама и закрывает раму окна, за которой налетевший невесть откуда жаркий, удушливый ветер треплет ветви пышных рябин.

Потом она тяжело опускается в кресло и сдавливает ладони коленями. Говорить, не говорить?

— Послушай, Ника. Год заканчивается, я думаю, тебя уже сейчас можно отправлять к бабушке на дачу.

— Здорово! Ура! Только мы же не закончили...

— Ничего, первый класс — не выпускной. Догонишь.

Ника смотрит на маму — у неё какой-то странный голос. И глаза блестят. Нике становится не по себе, она поворачивается к тетрадке и обводит пожирнее ручкой каждое написанное в тетрадке слово. Потом спрашивает:

— А дядя Коля и тётя Маша пойдут меня провожать? И Лика? Мы же не увидимся до осени!

— Послушай...

— Мама, почему она ко мне больше не приходит? Мы же не ссорились, не дрались, а её нет и нет.

— Послушай, малышка...

Мама замолкает, а Ника замечает, что она надела тёмное платье — в такую-то жару! — а губы почему-то не накрасила. Нике не нравится мамин вид, её опущенные плечи и зажатые между колен ладони. Ника выбегает из комнаты, распахивает дверь и мчится на улицу. Из каждой двери их маленького подъезда на неё смотрят люди, качают головами и быстро исчезают в тёмных коридорах квартир.

Ника бежит на улицу: вот позади остаются скамейки, качели и пышные, всё ещё зелёные купы кустов. Летит вниз по тропке, что соединяет их маленький двор с большим городом, где гуляют большие собаки и мчатся большие машины, спотыкается о камень и падает на дорожку. Ника плачет, хотя ей совсем не больно. Она не знает, как называется это чувство, застревающее комком в горле, — когда кругом пустота, и никто не берёт за руку, и не говорит про завтра. Про миллионы завтр. А потом пустоту рассыпает, развеивает на клочки мамин голос: «Ника, детка, вернись!»

И Ника бредёт обратно по пустому двору и прохладному подъезду, оставляя за спиной чей-то горестный шепоток «...один ребёнок на весь двор и остался...», поднимается в квартиру и упирается лбом в мамин тёплый живот:

— Всё будет хорошо, детка, хорошо! И будет лето, и дача, и бабушка, речка и земляника, и новый велосипед, и будут блинчики поутру, и новые друзья...

— А старые?

— И старые однажды вернутся. Все однажды вернутся...

Нике на затылок падает слеза, но мамин голос убаюкивает, отводит в сторону что-то слишком жаркое, слишком злое, слишком невозможное.

— Ну всё, детка, — мама глубоко вздыхает. — Надо доделать уроки и ужинать.

Ника снова садится за стол, открывает прописи.

— Какой странный день сегодня!.. — Мама пристально всматривается в жирные буквы на листке. — И ты не пойми чего понаписала, что за заклинания? Да ещё и напачкала. Смотри, какая-то чёрная точка, от ручки шарик, что ли, отвалился?

Мама смахивает мусоринку с листа...

...В тот же миг Лику, которая почти-почти дошла до конца тропки, подхватывает ненормально душный сентябрьский ветер и несёт от выцветающего вдалеке дома в окончательное белое — то ли в небо, то ли в то, что располагается на его изнанке...