Мы с мамой остались на Новый год вдвоём. Отец работал вахтой, месяц через месяц. Старшая сестра уже успешно покоряла областной центр, то есть училась на менеджера на платном отделении местного вуза. И приехать на Новый год домой абсолютно никак, даже теоретически, не могла, то есть не хотела. Мама спросила: ты хочешь ёлку? Я рос неуверенным мальчиком, поэтому пожал плечами. Ёлка стоила денег, её нужно было донести на четвёртый этаж без лифта, сын ещё не помощник и, кажется, не фанат хвойных — поэтому мама купила веточки, для запаха. Мы поставили их под зеркалом, накинули несколько игрушек. Запах был. До нового года оставалось часа четыре.

Мама сделала пару невзрачных салатов, у меня были конфеты и телевизор. Но все эти песенные прелюдии меня не интересовали. Я знал, что самое главное — это речь мужчины в костюме. Если он говорил всё хорошо, то после били куранты и взрывались салюты. А ещё в кадре, когда пели песни, всегда маячила ёлка. Мама по телефону кому-то чередовала поздравления с оправданиями: да зачем ёлку ставить, я с сыном одна. Почему, думаю, ты одна, если нас двое? Поехали съездим к тёте, сказала мама, натягивая сапоги.

Между нами и тётей были десять километров промзоны, единственная дорога и троллейбусное депо ровно посередине. Мой город детства, зажатый хребтами игрушечных гор, разорванный огромной промзоной на месте сердца, не скупился на расстояния. Тётя в том году похоронила мужа. Не помню похорон, только шёпотом «повесился», то и дело проскальзывающее у взрослых. Я думал, что это как-то связано с весельем, поэтому какое-то время старался не смеяться лишнего, так как не хотел умирать и расстраивать маму.

У тёти была ёлка. Я спросил у мамы почему, ведь тётя же одна в квартире. Мама сказала: ей без неё нельзя. Я спросил: а нам можно? Она была родной матерью неуверенного мальчика, потому пожала плечами. Ёлка была, но радости не было. Были конфеты. Мама обнимала сестру, та почему-то украдливо плакала. Тётя много плакала, когда умер её муж, но это было весной, ещё не стаял весь снег, а теперь он стаял и новый лёг толстым слоем. Разве можно так долго плакать об одном и том же? Тётя сказала: езжайте домой, мама не стала спорить. До нового года оставалось полтора часа.

Пустые троллейбусы друг за другом шли в депо. Мама поджала губы и нетипично для матери неуверенного мальчика дёрнула меня за руку: поехали. На остановке «Депо» было холодно, дорога пустая, все проходящие троллейбусы покорно сворачивали в стойла. Коробки потухших троллейбусов столпились перед одноэтажным зданием, обещая никуда и никогда не ехать. Мы с мамой и ещё несколько бедолаг остались без нового года: никаких салатов, никаких конфет, никаких песен, телевизора, речи мужчины в костюме, салютов, курантов, даже веточек с запахом. Из депо выехал троллейбус с табличкой «Дежурный». Собрал нас и повёз в новый год.

Мы успели включить телевизор, мужчина говорил речь. Почему-то не тот, что обычно. Ну да ладно, он сказал всё как надо, куранты отбили, фейерверки взлетели. Я покосился на веточки, всё про них даже не то что понял, а почувствовал: они символ печали, символ одиночества в праздник, символ того, что человек сдался и сказал: мне не нужен праздник. Конечно, тогда я не понял, а лишь почувствовал. Мам, говорю, я хочу ёлку. Мама кивнула. Под всполохи салютов на брошенном ёлочном развале мы выбрали себе дерево. Вместе принесли домой, перецепили игрушки с веточек, бросили сверху какие-то конфетти. И мне показалось, я не знаю, может быть, ей стало легче, может быть, мне стало легче, или, может, мне сегодняшнему хочется верить, что кому-то тогда стало легче. Мне хочется верить, что поставленная ёлка делает всё легче хотя бы на одну ночь. Мне хочется верить.