— Думала ли ты обо мне?

— Нет, я проснулась, но встала не сразу: не было сил, поздно легла и плохо спала. Рано вставать — не моя сильная сторона. Полистала немного ленту. Прикинь, Ритка сейчас в Тбилиси! Как же там круто! Солнце, теплынь. Не то что у нас, серая слякомесь.

— Хочешь, поедем прямо сейчас?

— А работать за меня кто будет?

— Возьми отпуск.

— Виктор меня убьёт, ну или просто не отпустит, а заменить меня некем. Потом написала мама. Ты же знаешь, если ей не ответить, она не отстанет. У них с отцом всё как всегда «помаленьку»: наварила суп на неделю, вчера ходили на рынок, читала биографию Ким Чен Ына... Пока пила кофе, поняла, что уже опаздываю. Пришлось брать такси — и в офис, а там не разгибаясь до обеда. В детстве у бабушки под палящим солнцем полола сорняки, а теперь — то же самое, но в офисе с неработающим кондеем. Только вместо сорняков — документы.

— Виктор отдаст тебе тот проект с графикой?

— Не решилась подойти, да и на что я могу рассчитывать с моими долгами? Не уволили бы хоть... А у коллег всё отлично: Петьку запромоутили — теперь он у нас почётный удалёнщик. Ритка в отпуске, Швабрина из коммерческого в командировке — не доставала, хоть какое-то облегчение.

* * *

— Думала ли ты обо мне?

— Коллеги ушли на обед, и я осталась в кабинете одна. Ритка выложила фото, и накатили воспоминания. Мы ездили в Тбилиси ещё до ковида и всего остального. Только я и Лёха. Так совпало, что мы оба уволились, были деньги, а планов особых не было.

В конце июля город утопал в зелени, дневное солнце разогревало воздух, асфальт и стены домов цвета охры. На улицах пахло жасмином. Мы сняли небольшую квартирку недалеко от Руставели, с просторной парадной и скрипучими деревянными полами. Пожилой хозяин угощал красным вином и рассказывал о своей молодости: как служил, что всё было дешевле и вкуснее, и как с тех пор изменился город и люди.

Мы бродили по старым извилистым улочкам и каменным мостовым. Город словно дышал, поднимая нас то вверх, то вниз. Лёха снимал на плёночный Pentax, меняя катушку за катушкой: резные балкончики, цветастое бельё, протянутое между домами, мои красные плечи, неспешные кабинки фуникулёров, плывущие вверх-вниз, уличных собак, кипарисы, грузинов с обёрнутыми в бумагу шоти.

После обеда мы выбирались на озеро Лиси и, укрывшись от взглядов туристов, купались нагишом, а потом лежали в тени деревьев. Лёха копошился с плёнкой, пытался читать Фромма и незаметно для себя засыпал. Солнце опускалось ниже, и я начинала рисовать: деревья и кусты, редкие отражения птиц на воде, Лёху в его чудаковатой позе и пыльные сандалии, продавца мороженого и больших белых алабаев с колючками репея, спящих под навесом.

Тогда мне казалось, что я такая сильная и могу свернуть горы. Принесу свои работы на вступительные, хлопну по столу и скажу: «Нате!» — а экзаменаторы заохают: «Гениально! Это новое слово в изобразительном искусстве!»

А потом закончились аренда и деньги. Мы вернулись, прошло время, начался ковид, карантин и изоляция во всех смыслах слова. До академии я так и не дошла, а между нами с Лёхой что-то погасло. Я чувствовала себя летучей мышью с рейса Ухань — Москва, которая вместо гостинцев привезла в чемодане новую напасть. Лёхино творчество сгинуло в цехах оборонно-промышленного комплекса, а я металась по временным подработкам. К тому моменту мы уже разъехались и я жила у подруги, пока знакомый друга через мужа жены брата не пристроил к Виктору. Боже, уже три года прошло с тех пор...

— Давай сегодня порисуем?

— Ох, не знаю, поздно уже. Надо отправить договор, забежать в обувную и успеть бы за продуктам — в холодильнике совсем пусто.

* * *

— Думала ли ты обо мне?

— Думала, что если сейчас не поем, то умру на пороге продуктового. Взяла готового — бургер, картошку, сырный соус — и стояла, устало жевала прямо на парковке под неработающим фонарём. У входа в ТЦ на бетонном блоке сидел мальчик лет семи. Он смотрел куда-то вниз и болтал ногами. Я не увидела взрослых и хотела было уже подойти, но появилась его мать. Она, знаешь, по классике тащила два огромных пакета с продуктами. Мальчик увидел маму и спрыгнул, как пружина. Они обменялись парой фраз, и мальчик начал кричать: «У тебя никогда нет времени! Ты обещала! Обещала!» И на все возражения матери он лишь твердил своё. В итоге мальчик пнул один из пакетов, что-то внутри звякнуло, разбилось — и низ окрасился красным. Из ниоткуда появился отец, дал мальчишке подзатыльник, схватил за рукав и повёл к машине. Не знаю, что там у них было дальше, но через минуту крики прекратились, а я спустилась в метро. Пока ехала, проверила тиндер.

— Пойдём сегодня на свидание?

— Не с кем! Первый написал, что у меня толстая жопа, а второй — на каждом фото с мамой. Третий прислал фото своего ужа, а ты знаешь, как я боюсь змей. Четвёртый прочёл лекцию... дай вспомнить... «Чем микросерверы отличаются от монолистов». В профиле у меня всё то же фото: стою вся такая нарядная в цветочном летнем платье и улыбаюсь, Лёха фотографировал... Боже, как я устала!

— Давай напишем ему?

— Не могу найти подходящих слов, а то, что мы друг другу наговорили, как фарш: невозможно провернуть назад. Будь у меня машина времени, вернулась бы в тот злосчастный год, приковала его наручниками к батарее и рассказала, как свернёт наша жизнь не туда и что расставаться нам ни в коем случае нельзя. А он будет молчать, хлопать глазами и ничего не понимать. А я скажу: «Да, дорогой, я бы тоже не поняла, что происходит, но поверь мне: я из будущего первым рейсом к тебе прилетела, чтобы предотвратить наш личный апокалипсис. Давай сюда свой паспорт, чтобы ты не сгинул в том проклятом цеху! И если ты сейчас будешь стоять бараном и блеять, то, выходит, это чудесное устройство изобрели зря. Родное государство выделило миллионы, сотни учёных работали сутки напролёт, не подозревая, какой ты у меня упрямый. И от батареи я тебя не отстегну, чтобы посидел тут один и хорошенько подумал над своим будущим поведением».

* * *

— Думала ли ты обо мне?

— Ты знаешь, да! Замигала красной лампочкой электрическая щётка, а барабан стиралки вдруг замер — в квартире вырубило свет и наступила абсолютная тишина. В луче фонарика я увидела своё перемазанное зубной пастой лицо — и как давай ржать! А когда успокоилась, то и решила: к чёрту Виктора, чеки и выписки, степлеры и файлики, картриджи и кулеры, Швабрину и весь офис! Две недели отработаю — и прощайте! Да, у меня нет машины времени и я до сих пор у Лёхи в чёрном списке, но я знаю, где он живёт, так что, если не пустит, пролезу в форточку. Летом устроюсь в лагерь вожатой и в свободное время буду рисовать что есть сил. А потом — брать штурмом академию до тех пор, пока не зачислят на их чёртов первый курс... Ладно, пора спать, завтра рано на работу.