Я зашла к Доре за сахаром, а она усадила меня пить чай. Сказала, что сегодня важная для неё дата. Мне не хотелось задерживаться надолго, да и личная жизнь соседки мало интересовала — со своей бы разобраться. Но во взгляде Доры была суровая тоска, которая одновременно вызывала жалость и подчиняла себе.

Я присела на кухонный стул. В руках Дора держала потрёпанный коричневый конверт — было видно, что открывали его часто. Уголки конверта местами порвались, а сам он был перевязан разлохмаченной от времени джутовой верёвкой.

Дора достала сложенный вчетверо листок бумаги и передала мне:

— Первое свидание с моим барабанщиком. Это инструкция, которую он передал мне вместе с ключом от своей квартиры.

— Инструкция к чему? — удивлённо спросила я.

— Как включать газовую колонку, — усмехнулась она. — Повернуть чёрную ручку на двенадцать часов, зажать кнопку, поднести зажигалку, подождать восемь секунд, отпустить кнопку. У него была поздняя репетиция с группой, а я заканчивала работу раньше. И чтобы я не бродила по промозглым октябрьским улицам, он оставил мне ключ и эту инструкцию. Пошутил, что пока жду его, могу заодно приготовить ужин.

— Первое свидание — и такие просьбы?

— Мне было двадцать, я была влюблена и угождать было не трудно.

Дора мечтательно улыбнулась:

— А какими ужинами кормил меня он! Вальсировал по кухне — от плиты к холодильнику, от холодильника ко мне. Целовал, подливал вино и преподавал свои кулинарные уроки. Апельсины едят холодными, а бананы тёплыми. Чеснок разрезают пополам и обязательно вынимают ножиком черенок — тогда не будет запаха изо рта, и можно всю ночь целоваться. Базилик идеально дополняет соус бешамель. Рассказывал о своих путешествиях по миру и о людях, которых встречал. Я же пыталась вместить его рассказы в свою совсем ещё маленькую картину мира. Не понимала и половины. Но слушала и восхищалась.

Дора сложила листок и убрала его обратно в конверт, мурлыкая себе под нос какую-то песню на английском:

Such a perfect day,
Drink sangria in the park...

Затем она достала две открытки. На одной была изображена азиатская женщина в лодке, нагруженной фруктами. На другой — пальмы, океан и надпись латиницей: Madagascar.

Я забыла о сахаре. У Доры всё ярче разгорались глаза, пока она вызывала в памяти картинки прошлого, а я с трудом узнавала в ней сутулую, хмурую женщину, с которой мы каждое утро здороваемся на лестничной площадке.

— Его я встретила через год. На тридцать лет старше меня и на десять — моего отца, который, к счастью, никогда про эту историю не узнал. Торговец драгоценными камнями с далёкого острова в Индийском океане. Объездил всё южное полушарие в поисках ценных самородков. Отбивался от филиппинских карманных воришек, прятался от мадагаскарских повстанцев во время протестов в стране. И вот... присылал мне приветы оттуда.

— Где же вы умудрились познакомиться?

— Он приезжал в Петербург. Искал архивные материалы о своих предках, выходцах из Российской империи, эмигрировавших во Францию. У нас было всего три недели, я это понимала. Но останавливать себя не стала.

Дора водила пальцем по словам на обратной стороне мадагаскарской открытки. Когда-то ярко-синие чернила почти стёрлись, оставив от себя только бледные каллиграфические оттиски на картоне. Дора еле слышно шептала слова на французском — скорее, по памяти.

— Я всё ждала, что в каком-нибудь письме окажется билет к нему на остров. Мечтала, как мы будем жить в бунгало на берегу океана, я буду ждать его из поездок, сильно переживать. Но он всегда будет возвращаться, и по ночам мы будем лежать на мягком песке, под звёздами. Он — рассказывать об очередных приключениях и находках. Я — слушать и восхищаться, и чувствовать себя совсем маленькой на его груди, под этим небом, в этой вселенной.

Дора закрыла глаза, но не успела скрыть эмоции — по щекам потекли слезы.

— И однажды он не вернулся?

— Нет, с ним всё было в порядке. По крайней мере, тогда. Он вернулся на свой остров, мы продолжали переписку. Но однажды он пропал на месяц, я не находила себе места. Писала ему по несколько писем в неделю. Наконец, он ответил: извинился, сказал, что ему нужно было время, чтобы подумать в одиночестве «в самом дальнем уголке своей пещеры на краю света», что бы это ни значило. Мне по-прежнему было двадцать с небольшим, я была вспыльчива и не умела дожидаться подходящего момента для разговора. Получив ответ, сразу же написала ему «простыню» о том, как сильно переживала, как мне было одиноко, одной, в сером и мрачном зимнем Петербурге, и что он даже не представляет себе, как сильно заставляет меня страдать. Он ответил холодно: «Мне не нравится такой повышенный тон. Пожалуй, нам стоит взять паузу».

Дора поспешно убрала открытки обратно в конверт, но выронила розовый квиток с логотипом отеля. Мой вопрошающий взгляд требовал объяснений — в конце концов, она сама усадила меня слушать её кухонные мемуары.

— За три недели случилось много хорошего. Как наша поездка в Выборг. Подумать только: поехать с практически незнакомцем в незнакомый город, бродить с ним вдвоем по мистическим аллеям Монрепо, возвращаться тёмными узкими улочками, остановиться в первой попавшейся гостинице и... провести там две незабываемые ночи. Когда ещё так бесстрашно доверять, если не в двадцать?

Дора выглядела немного уставшей. Кажется, она уже пожалела о своём откровенном порыве. Хотя в её конверте лежало ещё несколько листков, фотографий, билетов, обёрток от шоколада.

— А что у тебя? — спросила она. — Муж объявился?

Мне стало неловко. Очевидно, что Дора слышала через стенку, как мы с ним скандалили неделю назад, как он громко топал, собирая вещи и хлопая дверями, а потом орал, посыпая меня оскорблениями на весь этаж, пока ждал лифт.

— Нет, — сухо ответила я.

После Дориных историй собственные отношения казались мелкими и будничными. Мы с мужем познакомились на работе, он пару месяцев стандартно ухаживал, а я стандартно держала дистанцию, но потом сдалась. Мы съехались через месяц, а ещё через год я забеременела. А потом начались скандалы. Мы жили в съёмной квартире и на всём экономили. Он орал на меня, с восьмимесячным животом, за то, что просила вызвать такси, хотя идти «всего три остановки». А у меня ноги отекли до сорокового размера, и пальцы онемели, так что ходить было невозможно, только катиться бочкой. Орал на меня с двухмесячным малышом на руках, когда надо было платить за очередной месяц аренды, денег не хватало, да ещё я «на шее сидела». Я тогда напомнила ему, что он пообещал заботиться обо мне и ребенке и что у нас будет тёплый дом и крепкая семья. Он разорался ещё сильнее, а потом пробил кулаком вмятину в двери.

Дора поставила чайник, открыла форточку и зажгла сигарету.

— Одни мужчины оставляют после себя пустоту и конверты с воспоминаниями. Другие уничтожают тебя, пока ты сама не обратишься в пустоту.

— И как же тогда быть, Дора? Как?

Дора выдыхала дым и шевелила губами. Я пыталась разобрать её слова, но слышала только свист чайника на плите.