Туго и гулко гром раздирает небо, прокатывается по худой крыше, по соседним домишкам, по лесу и снова набирает воздуха в грудь, и снова рычит утробно. Ещё недавно её не было, а сейчас — от края до края — одна тёмная туча грязным котлом накрыла посёлок. Да я бы это и посёлком не назвала. Так, деревня-переросток. Домов триста: голубые и белые стены, дворы с сараями, недостроенные срубы бань, крытое брезентом сено, серые от дождей наличники и выбитые зубья частоколов. Половину хозяйств худо-бедно подлатывают слабеющие с каждым годом руки, половина бесхозно умирает вместе с брошенными здесь цепными собаками. Вот и на меня оставили никому не нужный облезлый домишко, и всё, что мне остаётся, это сидеть на кривом крыльце под гнилым козырьком и смотреть, как ливень месит мокрый чернозём.

Как мама могла любить это место? Как можно было оставаться здесь до самого конца, до падений и сотрясений, до слепоты и немощи, ну ка-а-ак? Когда прошлой осенью я силком увозила её в город, она плакала и трясла рукой, той, что ещё немного слушалась. Я никогда этого не понимала. Только злилась на неё за это глупое детское упрямство — ведь с сиделкой в комфорте лучше! — и на эту её чёртову дачу. Теперь — мою. Мою чёртову дачу.

Даже сейчас, как назло, дождь стеной — едва я приехала, чтобы навести хоть какое-то подобие порядка перед продажей. Хотя почти уверена, что никто дачу здесь не купит. Старики умирают, остальные разъезжаются.

Как многое она отдала, моя маленькая мама. Добровольно ведь отдала свою силу, красоту рук, здоровье спины и полжизни — вот этому клочку земли в уральской глуши. Я никогда этого не понимала. Даже когда мы с ней проводили здесь каждое лето после того, как ушёл папа. Она сажала меня под куст смородины, вручив выцветшее розовое ведёрко, — я ела до оскомины и затёкших ног, чтобы не собирать. А бесконечные яблоки на бесконечное варенье? На ветвях они были ещё кислыми и хрусткими, а под ногами уже разлагались и лопались гнилостным соком, как жуки-бронзовки, которые гроздьями облепляли цветы, и я бегала по грядкам и по ним.

Господи боже, быстрей бы закончился дождь! Осмотреть участок и уехать. Укрыться от запаха смородинового листа, жирной земли и сырых половиц в просторной пустой двушке, в плейлисте с бодрым lo-fi, в ноутбуке, в рабочих чатах. Замечаю, что колупаю ногтями старую краску на крылечных досках, только когда ломкие ошмётки врезаются под ногти. Когда-то этот цвет можно было назвать оливковым. Сейчас — бледно-зелёное пыльное крошево. Мы с мамой красили домик в душный спелый август. Я переходила в пятый класс: до истерики боялась, что не сойдусь с новым коллективом, и думала, что жизнь моя, собственно, на этом и закончится. Орала, что не вернусь в город и буду жить тут одна, питаясь яблочным вареньем, а если мама не разрешит, то уйду в лес, и там меня съедят волки. Мама подняла брошенную в траву кисть и вложила в мою трясущуюся руку. А потом мы долго хлестали краску об стену с размахом, страхом и рыком. И всё прошло.

Я поднимаю глаза. Весь сад в солнечных высверках на мокрой траве.

Я никогда этого не понимала.

Я никогда без этого не смогу.