Так мама говорила. «Они» — это, конечно, люди. Кому ж ещё тянуться? Но Ирочка всё равно побаивалась. Представлялось ей, как тянутся из ночной темноты руки этих... Всяких, в общем. И проще быть совсем не хотелось. А ребята во дворе... Да ну их! Если честно, Ирочке иногда казалось, пусть уж лучше эти, из темноты, тянутся, чем тёть-Валина скучная — вся в диатезных пятнах — Катенька или тёть-Клавина Галка противная. Мальчишки — вообще пусть близко не подходят! Б-р-р! В общем, зря мамины советы пропадали.

А плакать Ирочка скоро перестала. Всё равно никто не понимает и не жалеет как надо. Только голова потом болит и нос красный становится. Ирочка вообще легко краснела. «С головы до пяток!» — смеялась мама. Маме, конечно, смешно. Мама-то не рыжая. А эти, во дворе, тоже смеялись. «Рыжая! Рыжая! Конопатая!» — кричали. А сами — кто с соплями до колена, кто, как Катька, — в пятнах разноцветных. Кто просто дурак и дерётся. Лучше уж рыжей быть!

Своими рыжими косичками Ирочка втайне гордилась. Больно уж они были яркими, радостными. А кто ничего не понимает, тот пусть себе сидит и хихикает, надо очень с такими дружить.

Этим летом Ирочку к бабушке повезли, в деревню. Ирочка думала, ей будут деревню показывать, а это её показывали — бабушке.

Сначала они долго-долго ехали на поезде, поезд ужасно гремел, но Ирочке нравилось. Потом мама вытащила из вагона сначала Ирочку, а за ней — большущий чемодан, и какой-то дядька тут же их подхватил: чемодан в правую руку, Ирочку — на левое плечо. Она даже испугаться не успела. Сидеть на плече у дядьки было здорово — видно далеко, а мама внизу кажется маленькой и смешной.

Мама всё переживала, суетилась, что-то дядьке говорила, объясняла. Но он вроде и не слушал. Просто шёл молча, молча закинул чемодан в кузов здоровенного грузовика и на чемодан посадил Ирочку. А маму в кабину позвал.

Грузовик грохотал почти так же, как поезд. Ещё и подпрыгивал на кочках. Вокруг мелькало зелёное — деревья-кусты-кусты-деревья. Потом огромные луга, тоже зелёные, с пёстрыми крапинками цветов. В городе столько зелёного сразу не бывает. Ну лужайка, ну парк... Но в парке обязательные дорожки, деревянные лавочки и киоски, а вокруг лужайки — забор. А тут ничего лишнего — одна только трава и деревья — до неба. Через речку они переезжали по каким-то деревянным доскам, совсем на мост не похожим. И мама всё рвалась забрать Ирочку в кабину, чтобы та не выпала прямо в воду. А дядька ворчал, чтобы мама сидела смирно, а то сама не ровён час вывалится.

Потом Ирочка задремала и проснулась уже на месте.

Встречала их бабушка. Ну, наверное, бабушка. Кто ж ещё? Одета она была странно, но всё-таки очень красиво! В белую блузку и длинную чёрную юбку. На голове — пёстрый платок в неразборчивый цветочек. А ещё бабушка была босиком! Зато в ярком разноцветном фартуке. Фартуком Ирочка так залюбовалась, что даже в лицо бабушке забыла посмотреть. И поздороваться тоже забыла.

* * *

— А ты езжай, доча, езжай. Не бойся. Тебя как-то воспитала, и с ней справлюсь. Не навсегда ж оставляешь.

Это они уже поздоровались и познакомились. И даже пожили тут — то ли несколько дней, то ли несколько недель — календаря у бабушки не было. А у мамы календарик был, она на него поглядывала и хмурилась. Ей на работу скоро, а они тут прохлаждаются. Но «ребёнку здесь так хорошо...» — это она про Ирочку, конечно. Вот бабушка и предложила её тут оставить. На месяц. Ирочка и навсегда бы осталась. Здорово тут, весело! И босиком бегать можно, и всякое вкусное прямо с куста возле дома есть. А собаки, а куры! А овечки! Целый новый мир какой-то. И никто рыжей-конопатой не дразнится. Некому дразниться-то.

— Ты им к себе тянуться особо не давай. Нечего. Смотреть всё равно будут, тут уж что поделаешь. Пущай их смотрят. А как потянутся — по ручищам их, по ручищам! Они и привыкнут, что нельзя. Они так-то не опасные. Если не бояться.

Ирочка не понимала, про кого именно бабушка говорит: про ребят во дворе или про тех, которые, ну... из темноты лезут. Которые из темноты — хоть не обзываются, они вообще тихие. Вот их никто, кроме Ирочки и не видит.

Она бабушке про них сразу рассказала. Маме не рассказывала — мама бы и не поверила. Она только в скарлатину верила и в то, что руки всё время мыть нужно, не то глисты заведутся. А больше никто завестись не может. И никаких «этих» тоже нет. А бабушка про всех знала — и про овечек, и про кур, и про этих. И никого не боялась.

— Бабуль, а это ты про кого? — всё-таки спросила Ирочка.

— А про всех, милая, про всех. Никого бояться не надо. Никто ничего и не сделает. А лезть будут — по ручищам их сразу, они ручищи и уберут.

Бабушкин совет Ирочке больше нравился, чем мамин. По ручищам — это правильно. Нечего этими ручищами к ней тянуться.

Комната в доме была одна, зато огромная — она и кухня, она и спальня, даже две спальни! Бабушка у печки спит, а Ирочка — за пёстрой шторкой — у другой стены. Как в отдельной комнате, получается. Но всё равно рядом. Эти поначалу не приходили. Наверное, бабушку боялись. Ирочка даже подумала, что они вообще в городе остались. Сидят там сейчас, скучают. Мама же их не видит... Но потом они то ли осмелели, то ли дорогу из города наконец нашли. Явились. Стоят по стеночке, грустные такие. Лиц-то у них нет, но всё равно видно, что грустные. Смотрят. Давным-давно, ещё в городе, Ирочка их даже боялась. Страшно всё-таки, когда на тебя так молчат. Без лица. Потом не то чтобы бояться перестала — привыкла. На вопросы они не отвечают, сами ничего не говорят. Скучные какие-то. И никому не расскажешь. Она пробовала. Дурацкой Катьке во дворе. А Катька сразу реветь начала и обзываться. Ну её. И этих тоже.

Стоят и, правда, руки тянут. Тонкие такие руки, дрожащие. Как будто что-то Ирочке протягивают, или саму Ирочку к себе притянуть хотят.

— А ну брысь! — так бабушка кошку прогоняла. Ирочка даже подушкой в их сторону махнула («по ручищам их!»). — Брысь, говорю, надоели!

Мелькнула по бревенчатой стене тень от занавески — сквозняк. А Ирочка на другой бок перевернулась — носом в ковёр — и засопела сладко. Снился ей главный дворовый хулиган. Он больше всех Ирочку в городе дразнил, даже за косички дёргать пытался. В этот раз Ирочка уворачиваться и убегать не стала. Повернулась к хулигану и ка-а-ак стукнет его по руке (а нечего тянуться!). Вроде и не больно стукнула, а он всё равно аж отскочил.

— А ну руки убрал! — командным, бабушкиным тоном приказала Ирочка. — А то хуже будет.

И он убрал — за спину. И сам вдруг взял и растаял. И весь оставшийся сон снились Ирочке зелёные луга, и овечки по этим лугам скачущие.

* * *

К осени мама приехала, Ирочку в город забрала. Бабушка им с собой столько всяких узелков надавала — и травы какие-то, и ягоды сушёные, и носки шерстяные — штук десять! Ирочку всё по голове гладила, приговаривала: «Наша девочка. Солнышко рыженькое... Ничего ведь не вспомнишь через год. И меня не вспомнишь... Но это ничего, это ладно. Ты, главное, помни — по ручищам их, если что. И никого не бойся».

Мама по дороге Ирочку всё расспрашивала: кого не бояться? Кого по ручищам? И, главное, — если — что? Это её больше всего интересовало. Но Ирочка только отмахивалась: «Ерунда. Игра у нас с бабушкой такая была».

А поезд всё ехал и ехал через бескрайнее зелёное. Через красивое, нестрашное.