— Почему говорят, у собак кожаный нос? У тебя солёный, тёплый, как камушек на летнем побережье. Дай-ка потреплю тебя, мой рыжий дружочек, кулебяка моя с капустой... Чего? Да ладно, ладно, я же любя, любя.

Помнишь, ты пришёл тогда сам? В октябре, ночью, дождина лил неделю, крыша протекла, я поставила за печкой таз и всё ходила выплёскивать воду на двор. Помогала дождю, выходит.

Миша тогда куда-то уехал, в город, что ли, я ещё говорила: ну куда ты поедешь, такая погода, на дороге скользко, опасно. А он не слушал. Вечно он меня не слушает. Ну вот, я и волновалась. А он ещё телефон не взял, не любит, чтобы в дороге отвлекали. Всё ждала его, каждый вечер выходила к воротам, а его всё не было.

Вот так же и вышла однажды, а там ты.

До последней прожилочки мокрый, мокрее рыбы и холоднее сосульки, помнишь?

Хорошо, у меня булка была в кармане. Взяла с собой, думала, синичкам раскрошу, а куда там в такой-то дождь, все птицы попрятались... А ты смешной такой, бочком, бочком, по-лошадиному как-то подходишь...

Воды нагрела, отмыла тебя. Потом всё растирала Мишиным полотенцем у печки, супом кормила, сварила любимый Мишин бульон с расстегайчиками. Где же Миша-то был, почему я не помню?

Ох, листочек ты мой осенний, чего же спина-то так болит — каждый позвонок как пучок молний? Не спеши, не спеши, мы пойдём с тобой потихоньку. По полу дует, холодно. Хорошо, Танюшка привезла отличные валенки, как раз на мою ногу, увидела где-то... в Турции, что ли? Куда-то ездили они. А смешно — из Турции валенки везти. А может, и в Москве она нашла где-то.

В Москве хорошо... Или сейчас не очень? Не знаешь? И я...

Помню, как мы с Мишей ездили в Москву. Нам было двадцать, весь мир был такой свежий... как первый огурчик в теплице. Помню сияющую белую сирень на Ордынке, я всё искала пятилистники, а Миша смеялся надо мной. Длиннющая чёлка спадала ему на глаза, и торчал только смеющийся нос. Денег особо не было, мы купили пирожки на вокзале у какой-то тихой старушки, а потом половину скормили рыжему псу. На тебя был похож, Бруно, такой же кособочный и смешной.

Носик-курносик, пойдём-ка поскорее, пора нам с тобой встречать Мишу, опять он где-то заблудился. Ух, и ветрище сегодня! И дождина, ну прямо как тогда, правда?

Я сразу тогда поняла, что ты Бруно. И Танюшка тоже. Послала ей фотку в «Телеграм», пишу: «Приходи, познакомлю». Она пишет: «Приду, поцелуй в нос моего Бруно».

Пришла на следующий день. Или через неделю? Снег уже выпал тогда вроде. У Танюшки волосы рыжие все в снегу были, она тебя сразу в охапку и давай целовать... А ты и рад. Мелкий был, за нос её хвать зубами, а она смеётся. Подарков тогда навезла, мячиков каких-то, корма мешок...

Потом говорит: «Пойдём к папе сходим, а?» «Да он, — говорю, — уехал опять куда-то. Жду-жду. Вчера с Бруно ходили встречать, вымокли все и замёрзли. Бульон сварила его любимый...» Танька вдруг почему-то помрачнела, просто как слива после дождя. «Ну чего ты, дочь?» — «Мам, ты уже три месяца каждый день варишь бульон».

Про аварию что-то говорила, про дождь, про дорогу скользкую... а то я не знаю?

Пойдём, чучелко соломенное, он близко уже, я слышу, пойдём ворота откроем! Хочешь расстегай?

— Мама, мама, ответь, скажи что-нибудь! Она дышит, она же дышит?!

Танюшка, ты плачешь, что ли? Не плачь! Ну ты чего, как маленькая.

Зачем, Бруно, она плачет... Здесь же так хорошо. Сплошное солнце и солёные какие-то щёки, и цветы белые, в руках камушек, тёплый такой, шершавый, как твой нос. И лепестки под руками — один, два, три, четыре, пять — и море сопит совсем как ты, когда видишь сон, и всё куда-то летит, летит, но мне так хорошо, не помню, когда мне было так хорошо в жизни. Я бегу по берегу, Господь улыбается сквозь дождь. Вот и ты. Наконец-то я дождалась тебя, Миша. Убрала с глаз лохматую чёлку. Провела рукой по волосам.

— Я бульон сварила твой любимый, слышишь? Пойдём? Познакомлю с Бруно.