Сумятин прошествовал мимо окна, за которым сидела белая собака. Он не видел собаки, однако собака видела его, вся она была как бы соткана из метели, и бледно-розовый язычок её помигивал в пасти, высовываясь и исчезая, как помигивает маяк, но Сумятин не видел, не видел собаки, он был так подавлен, разбит и ничего не замечал, шёл он так долго, что позабыл всё на свете, однако страдания не позабыл своего. Может быть, его оставила женщина, уволили с работы, вскрылась подлая боль, закрались подозрения, или кто-нибудь обокрал, Сумятин не говорил. Каждый шаг отзывался памятью в его больной лысеющей голове, ботинки загребали лужи, как вёдра, а белая собака знай себе помигивала языком и дышала на стекло, и стекло запотевало от дыхания белой собаки, но у собаки не было рук, чтобы вырисовывать на запотевшем островке сердечки и крестики, или оставить Сумятину доброе послание. О, если бы у неё были пальцы, она непременно вывела на стекле: ты человек, и я люблю тебя, Сумятин, или будь мужественен и бодр, Сумятин, а может, белая собака была бы совсем немногословна, но значительна: всё пройдёт, написала бы она. Да, Сумятин, всё пройдёт, лишь бы ты не затаптывал душу мыслями, а шёл с несомненно поднятой головой, так чтобы ветер срывал с тебя слёзы и разносил их, как семена. Это работа ветра — разносить и сеять слёзы. День померк. Сумятин скрылся в парке. Тревожно ухнула сова. Плакала сова о Сумятине. Он не знал, а мы знаем. Все плакали о Сумятине в тот день, и Сумятин оправился. Совсем недавно мы видели, как он пел в тени цветущих каштанов. Он улыбался. Он был свеж. Всё прошло.