Слушай, только деду, деду не говори.
Послушай, только маме, маме не говори.

Автобус с детьми каждую пятницу возвращался в Москву. На парковке уже толпилась подпрыгивающая от возбуждения кучка людей. Я вглядывалась в лица пришедших ещё на светофоре у моста. Кто сегодня за мной? Мама? Если ма, то это радость и пончики. И целая половинка пятницы и два (бес)конечных дня. Но нет, сегодня де. Значит, я увижу ма очень не скоро. Через один — большой, два — указательный, три — средний, четыре — безымянный, пять — мизинец и ещё два пальца длиннющих дней.

Де улыбается. Когда замечает меня, его улыбка покрывает уже большую часть лица.

Мне хочется плакать.

Я выхожу из автобуса. Де ловит мою руку:

— Привет, мой золотой.

— Привет.

— Ты что грустный такой? Чипсы купим?

— Да! — я заулыбалась.

— Помни, это наш с тобой секрет! Идём!

Однажды он спросил:

— Слушай, а чем так пахнет? Не знаешь?

— Не знаю, де.

— Нет, всё-таки странно. Кажется, у тебя.

— У меня ничего нет.

— А ну-ка давай посмотрим в рюкзачке.

Де открывает рюкзак и достаёт пакет мёртвых смердящих слив.

— А что это такое?

— Не знаю, — отвожу глаза.

— Тебе, наверное, мама положила. А ты забыла.

И тогда я не выдерживаю и начинаю реветь.

Я ничего не забыла. Я просто хотела дольше с мамой быть.

И чтобы мы жили в том доме у моста, позже просыпались в день, когда она будит меня, кормит бутербродами под Санту-Барбару и ведёт в детский сад.

Я любила фотографировать маму. Плёночный фотик мне подарил её одноклассник, влюблённый в неё. Он приехал из Америки и привёз сувениры: мне — игрушечных медведей, куклу, часы, конфеты и камеру, не подозревая, что так прочертит мой путь, а маме — обручальное кольцо.

Я брала все подарки и выстраивала в ряд. Направляла камеру и делала «щёлк». Так получился мой самый первый натюрморт. Мне ещё нравилось снимать маму, когда она спит. Она лежала под кучей цветастых одеял — среди них то, что погрыз наш мёртвый любимый пёс. Мама мило приоткрывала во сне рот, а я нажимала на кнопку, и она навсегда оказывалась в моём архиве памяти.

От предложения сердца и других частей тела одноклассника мама отказалась. Он тогда сказал: «Оставь кольцо, подаришь Ксюше». Она отвезла кольцо к ба и де «для Ксюши на вырост», ба запрятала его куда-то подальше в кладовке.

Через n лет мама кольцо нашла и дала мне померить, мне оно было уже мало: «Время придёт — расширишь».

Ба его куда-то сразу пихнула.

Кольцо было потеряно снова.

Вход в кладовку дедушки у изголовья кровати. Кровати, на которой последний год своей жизни лежала, уже не вставая, ба. Мы приезжали с ма, наигранно весёлые для обстановки в квартире, где память ба не пробуждали уже ни мамины новые сорта фиалок, ни мои истории из магистратуры по фотографии, ни дедушкины ласковые слова.

Я делала «щёлк»: мама стоит в контровом свете у кружевных занавесок; через несколько дней я возвращаюсь к учёбе, и до меня долетает там весть, что ба зовёт в последний раз к себе.

Спустя десять лет после смерти ба де зажигает свет в кладовой и кричит:

— Иди, посмотри, что у меня есть.

Однажды он вытащил оттуда гигантскую коробку с посудой:

— Это я тебе на новоселье купил.

— Ого, деда, ты походу веришь в меня больше, чем я.

— Это я с рук у женщины взял. Хорошая посуда, немецкая. Хочешь, сейчас забирай?

— Да куда?

— Ну попозже тогда, она тебя ждёт. Слушай, посмотри, — манит меня рукой в кладовую за собой.

Я захожу, вижу на стеллажах барахло, за хранение которого мама и дядя постоянно хаяли ба и де, и ровные ряды закрученных банок:

— Это бабушка ещё делала. Она так старалась, не спала каждый раз до утра. Думаешь, испортились уже?

Я невнятно мычу.

— Кстати, посмотри вещи у бабушки в шкафу, может, тебе что подойдёт. Не?

Мама попросила полить у неё цветы. Я зашла в бывшую мою комнату — комнату младшей сестры. Тут буйство жизни: вещи вывалены на пол из шкафа, открытки вперемешку с карандашами, глиттерами, новыми книжками, свечами, игрушками кота — (не)красивый (бес)порядок, который не может быть не замечен строгой матерью и сентиментальной сестрой. Я достаю телефон и снимаю: мне хочется запомнить всё, она ведь стала большой и скоро уедет в свою новую жизнь далеко.

У сестры на столе фотографии. На одной я маленькая с мамой и маленьким человеком в костюме енота у цирка на Вернадского. У меня в руках куча подарков: мячик на верёвочке, колпак с помпоном, пластиковая корзинка, из которой выпадает гусь. На улице весна, а я в тёплой куртке, в чёрных джинсах и в чепчике — такая пацанка с короткими волосами. Мама в красивых чёрных туфлях с золотой блямбой и в белом оверсайз плаще. Апрель девяносто третьего — ей только стукнуло двадцать четыре, а мне скоро будет три. Кажется, в это время я живу у бабы и де, а мама зарабатывает нам на жизнь. Мама присела, одна рука сжата в кулачке, а второй обнимает енота, и, может быть, её рука чуть-чуть дотягивается до меня. Мама оч красивая и худая, но печальная и будто стесняется, а я какой-то оч серьёзный и плотный ребёнок. Вот бы мимо кто прошёл и сказал: «Девчонки, какие вы красотки!». «Мам, кто тебе тогда так говорил?» — спрошу у неё.

Я ложусь на диван, замечаю набухшую штукатурку вокруг чёрных кратеров израненных стен. Почему не ремонтируют? Листаю книжку Валерия Подороги «Nature morte. Строй произведения и литература Н. Гоголя»:

«Влечение к смерти — тоже объяснение жизни, стремящейся найти для себя истинную цель, то неподвижное «мёртвое» состояние неорганического, которое оно помнит, как некий идеал наиболее устойчивого, если угодно, бессмертного существования».

Мама в тот год после смерти ба подолгу лежит. Она встаёт только чтобы полить фиалки и когда сестре удаётся напомнить, что она здесь — живой ребёнок. Я смотрю и думаю: как красиво лежит. Потирает одну об другую ногу. Хочется пристроиться рядом, как в детстве. Большего не надо — просто побыть рядом.

— Не вставай. Спи, спи, — шепчет ей кто-то.

— Ложись, миленький, под бочок. Отдохни, — так шептала мне в детстве ба.

Последние дни у меня ноет поясница. Ощущение, что я зажата между двух плит. Я шевелю, а там тяжело-тяжело, как будто кости во мне вековые. Кто-то тянет назад, я силюсь идти вперёд, но всё время спотыкаюсь. Туда-сюда, туда-сюда. Будто через меня говорят голоса — мамы и ба.

Иду в коридор, засовываю ноги в ботинки.

— Де, ты дома? Я приеду. — Поправляю язычки, прижав телефон к плечу.

Де шуршит на кухне, я в кладовой. Касаюсь холодного стекла банок. Раз — передвигаю банку вправо — сливовое, два — абрикосовое с косточкой (ба вытаскивала каждую специальной ложечкой, раскалывала, и возвращала орешек на место), три — фейхоёвое.

Слева в образовавшемся пространстве вижу блестящую ткань. Тяну за краешек. Что-то падает и звякает.

— Смотри, де, что нашла, — разжимаю ладошку. В ней кольцо. Послание от ба.

— Хороший знак.

— Знаешь, где нашла?

— Мм? — Копошится у плиты.

— За банкой.

— Мм. — Он замирает.

— Де, давай кастрюлю. Я тебе варенье сварю.

Молчит.

— Де, я готова. А ты?

— Ладно, милок. Уговорила. Давай там приберём. Пошли, — его слова доносятся уже из коридора.