У Дэнни было обычное детство: пьющий отец и берущая дополнительные ночные смены мать. Отец его поколачивал, без фанатизма, но с тупым постоянством. Не то чтобы Дэнни не знал, что это плохо — но по их сторону Темзы мало кто жил по-другому, и жаловаться было не принято.

Ещё в детстве у Дэнни была бабка. «Бабка», да, именно так. Потому что «бабушки» — это что-то мягкое, обёрнутое в тёплую вязаную кофту и очки. Они читают внукам умные книжки или приглашают в гости на горячий шоколад. Есть ещё «бабули» — моднявые, с высокими крашеными причёсками или в остреньких паричках. Такие дарят билеты на концерты и разрешают водить свой старенький «Мини-купер».

Бабка не попадала ни в одну категорию. Она смолила сигареты без фильтра и презирала страховщиков. В ней было что-то по-настоящему суровое — в её открытом, холодном лице, в резких чертах и движениях, в прокуренном голосе.

Бабка гоняла Дэнни в индийскую лавку на углу, потому что там за пачку сигарет брали меньше всего, и сердилась, если забывал купить сладкого на сдачу. Она слушала французские песни и любила объяснять новые слова. Раньше бабка работала переводчиком, так что слов она знала много. Матерных — тоже.

Он приходил к ней, когда дома становилось паршиво. И если это случалось после дождя, они вместе прыгали по лужам. Бабка заклеивала разбитые коленки Дэнни и хмурилась на каждый лишний синяк на плече. Её брови всегда так забавно шевелились.

Когда он стал старше, она научила его кататься на велосипеде. Тот был облезлый, гнутый и страшно скрипел, как и сама бабка, но оба оказались неутомимы.

Драться его научила тоже она. Бабка считала, что у него слабые ноги, но отличный хук справа, и умела ткнуть тростью в рёбра в самый неподходящий момент. Дэнни быстро запомнил её уроки — и к пятнадцати годам отец от него отстал.

Жаль, бабка не застала Эмму. Вернее, пересечься они успели — в день похорон мать прятала заметно округлившийся живот под протёртым плащом, — но не более того. И, стоя с родителями у простенького гроба, Дэнни впервые чувствовал злость.

Он не представлял, как быть старшим братом. Эмма много плакала, отец продолжал пить, а мама быстро вернулась к работе. Дэнни встречал её по утрам, смотрел на бледное уставшее лицо и не понимал: почему они всё ещё здесь? Зачем это Эмме? Зачем — вообще — Эмма? Для чего и кому она нужна?.. Впрочем, вопросы оставались без ответов.

Как-то само получилось, что начал сбегать. Курил сигареты без фильтра на крыше. Откидываясь на спину, считал звёзды в лондонском небе — не всегда получалось, крошечные точки часто проглатывал вязко-чёрный смог. Изнутри душило.

Мечтал однажды свалить и больше не возвращаться. Но Эмме исполнился год, она была такой маленькой в платьях на вырост и так сладко пахла молоком и мёдом... Надо лбом завивался светлый чуб, мелко подпрыгивающий, стоило ей засмеяться. Разве он мог оставить её одну?

Школу Дэнни окончил. Как — другой вопрос, главное, что получилось. На выпускном вспоминал бабку, её растянутый бурый кардиган и ботинки на толстой подошве. Она бы, наверное, стучала ногой и ругалась — за оценки и планы на будущее. Но на стройке в соседнем квартале предлагали десять фунтов в час, бабка давно умерла, а Эмме нужны были новые вещи. Логично.

К двадцати одному он накопил на съём, но ночевал у родителей чаще, чем в своей квартире. Умел заплетать три вида косичек. Знал популярные детские песни. Гулял с Эммой до той самой индийской лавки, куда бегал ещё пацаном. По вечерам они листали старые словари с длинными непроизносимыми словами, но Дэнни никогда не рассказывал, кому раньше принадлежали эти словари.

На стройке складывалось. Болели пальцы и спина, но после тяжёлого дня приходили сны без снов. Порой хотелось кричать, но это было нормально.

А в первый апрельский вторник он увидел синяк. Грязно-жёлтое пятно на худом предплечье, чуть выше локтя. Четыре чётких овала. Следы пальцев на руке сестры.

Эмма, конечно, сказала, что просто упала, но внутри у Дэнни коротко хрустнуло.

Он подумал, что задохнётся. Потом — неожиданно даже для себя — что бабка бы этого так не оставила. Она презирала страховщиков, но ещё больше она презирала всех, кто обижает слабых.

Через десять минут они уже выходили из подъезда. На плече Дэнни тащил велосипед — всё тот же, старый и облезлый, непонятно зачем сохранённый в подвале, ведь Дэнни давно вырос из седла. А вот Эмме оно пришлось точно впору.

Вокруг лениво просыпался Лондон. Редкие огни разрезали туман, а на траве ещё лежала роса. Парковые дорожки купались в лужах — и Дэнни влез в каждую из них и сестру заставил сделать то же самое.

На пустой баскетбольной площадке он помог Эмме сесть на велосипед. Сказал, что надо рулить прямо и не смотреть под колёса, лучше — вперёд. Всегда вперёд. Бабка так учила.

Эмма кивнула. Несколько часов он бегал рядом, придерживая велосипед за седло, чувствуя, как ломит спину. Эмма сопела, краснела, пару раз всё-таки шмякнулась, но не плакала. К восьми утра она проехала первые десять ярдов самостоятельно. Бабка бы назвала её умницей. И, возможно, даже купила бы ей шоколадку.

Возвращались уставшие, но довольные. Каждый погружён в свои мысли. Вокруг шумел город, с тяжёлым гулом проносились машины. Десятки людей оголтело спешили по делам.

Дэнни вздрогнул, когда Эмма взяла его за руку. Детская ладошка в больших мозолистых пальцах сегодня ощущалась иначе.

— А ты можешь... рассказать про бабушку?

Дэнни замялся. Он не был уверен, стоит ли говорить шестилетке про сигареты без фильтра. Про французские песни и словари, про лужи и даже про индийскую лавку со старым пузатым продавцом — да, обязательно. А остальное...

И потом — одного рассказа будет недостаточно. Точнее, бабка не хотела бы, чтобы он о ней просто один раз рассказал.

Но, наверное, ему всё же стоило с чего-то начать. Давно стоило.

Дэнни усмехнулся — невольно, от мысли, что, кажется, начинает что-то понимать. Выудил из кармана сигарету.

— «Бабка» никогда не была «бабушкой». Потому что бабушки не гоняют газетой свидетелей Иеговы, а наша — гоняла. Но это не главное...

Он говорил, не останавливаясь, до самого дома, а Эмма доверчиво сжимала его руку. И от этого почему-то становилось легче дышать.