Баба Маша была всегда. Я родилась, а она уже была. Я росла — она тоже была. Я целовалась у калитки, возвращалась с вечеринок, выходила замуж, рожала детей, меняла работы — она по-прежнему была. Такая «баб-Маша форева». Вчера она умерла. Но это негрустная история.

С ранних лет я знала, что баба Маша не просто наша соседка, а очаг зла и ненависти ко всему живому и молодому. Она гоняла всех детей, и меня в их числе, когда мы подбирали абрикосы с её дерева за двором. Гундела что-то нехорошее вслед моим коротким юбкам в юности и моей собаке, которая скакала по улице как небольшая упитанная лошадь. Раечка, моя бабуля, нарушила все педагогические законы и постулаты кубанского добрососедства и разрешила мне с бабой Машей не здороваться, а лучше всего «обходить Машку стороной». «А вдруг у неё глаз нехороший», — считала моя бабуля.

У бабы Маши всегда были чудовищно громкие петухи и собаки, которые начинали активную звуковую деятельность примерно в пять утра. При этом сама она, сколько я себя помню, была отчаянно глухая, и её бойфренды, приходящие с визитом исключительно на рассвете, тоже. Поэтому, как только выходило солнце, всё это активное сообщество стариков, животных и птиц орало на полную громкость. А моё окно измученной ночными гулянками студентки выходило во двор к бабе Маше.

Моё утро в семнадцать лет начиналось неизменно со сводки новостей: я знала все цены на рынке, что делает в огороде с утра Зинаида на краю улицы, к кому посватался Петрович после смерти жены. И конечно, что Горбачёв угробил страну. Естественно, всё это не способствовало моей любви к бабе Маше. А разобраться в причинах её неприязни к нашей семье я и не пыталась. В этом возрасте причинно-следственные связи не очень развиты.

Позже я выяснила, что между Раечкой и соседкой Машкой тянулся какой-то почти вековой конфликт. Когда-то Мария имела наглость состроить глазки моему деду. Что это значило в послевоенные годы, думаю, объяснять не надо. Дедушка был мастером цеха на комбинате. При здоровых руках, ногах, делал вино, читал книги. И любил женщин, чего уж там. Раечка моя относилась к ним соответственно. Как минимум, с недоверием.

— Пасари-ка. То кран у неё текёть. То элехтричество поломалося. А этот прям мастер-лохмастер готов бежать к любой шлындре, — бурчала моя Раечка.

Бабуля моя переехала в Краснодар из Белоруссии после войны. Это была примерно третья волна переселенцев на Кубань. Сначала сюда приехал мой дед — как будто на разведку. Здесь запускали камвольно-суконный комбинат и звали на работу со всего Советского Союза. Разведка явно затянулась. Дедуля увлёкся работницами комбината и немного подзабыл, что в далёком Витебске у него остались молодая жена с маленьким сыном. Тогда Раечка сделала ход конём, точнее — королевой. Наверно, она впервые (ну, может, второй раз в жизни, первый был на собственную свадьбу) накрасила губы. Сделала вот эту умопомрачительную причёску с валиком надо лбом, как носили красотки в сороковых. Нарядила сына в матросский костюмчик. Сделала фото и отправила заблудившемуся мужу в Краснодар. Эстетический расчёт был точным. Дедушка велел немедленно брать сына и переезжать на Кубань.

Всю жизнь бабушка с дедушкой прожили, подозревая друг друга в двойной игре. Бабуля не без оснований. Дедуля по принципу «у кого что болит». Раечка должна была приходить с работы минута в минуту. Было посчитано, что с комбината идти пешком семь минут. Если проходило девять, а бабушка была ещё не на пороге, это означало одно: жена пошла по кривой дорожке.

Дедуля умер ещё в 90-х. Но конфликт между Раечкой и Машкой исчерпан не был. Примерно в это же время баба Маша упала и сломала шейку бедра, потом что-то ещё повредила. В общем, больше она никогда не ходила прямая. Перемещалась только согнувшись пополам и с годами склонялась всё ниже.

Пришла первая весна её согнутой жизни, а с ней и священное время для всех пенсионеров нашей улицы — сажать картошку. Да, картошку. И неважно, что дети купят и привезут. Если есть земля, картошку нельзя не посадить. Иначе смерть, голод и прочий морок.

Вышла баба Маша в огород и начала, угрожающе раскачиваясь во все стороны своим поломанным телом, там ковыряться. Раечка наша смотрела-смотрела на это, не выдержала и побежала ей помогать. Их единственный диалог за последние десятки лет был очень ёмким и в то же время крайне информативным после долгого молчания. Как если бы два вражеских сапёра встретились на минном поле. Каждому надо было мгновенно понять расклад противоборствующей стороны.

— Чё припёрлась? — баб-Маша.

— А ты чё, кляча? — Раечка.

— А ничё, — баб-Маша.

— Вот и ничёкай тут! — Раечка.

Два лютых врага, не говорившие друг с другом всю мою жизнь, стояли согнувшись бок о бок в беспощадной борьбе за ежегодный урожай. Брали картошку из одного ведра, задевали друг друга руками и воздетыми к небу попами. В волшебной сказке или после корпоративного тимбилдинга такие герои бы обнялись, примирились и закатили пир. Эти непохожие женщины на самом деле имели много общего. Каждая с тяжёлым военным прошлым, каждая не ждала милостей от судьбы или природы. Они охраняли свои территории — как бы сейчас сказали, «границы». Но обе мечтали о своём личном простом счастье. Они молча сделали своё дело и продолжили жить рядом как и прежде. Как будто и не было этой совместной картошки в их жизни. И этого продуктивного диалога с использованием одного вопросительного местоимения.

Потом умерла Раечка. Баба Маша рыдала на похоронах громче всех. Мы таращились на неё недоуменно и даже с испугом. Такая вот случилась проработка травмы по-кубански. Психология тут бессильна. Реально работают только картошка и смерть.

Когда у меня родился младший сын, баба Маша начала старательно выходить на улицу во время наших прогулок. Я по привычке избегала встреч с ней. Антон увидел бабу Машу впервые в два года и, подражая ей, так же согнулся и пошёл прямо на неё, кряхтя и постанывая. Я покрылась холодным потом, попыталась его распрямить, потом закрыть собой и даже сымитировать собственный припадок. Лишь бы соседка не увидела, что он её дразнит. Очень качественная, надо сказать, была пародия, хоть и детская. И распрямляться сын не желал. Я уже предвидела конфликт размером с планету и геенну огненную в исполнении Машки с клюкой. А она замерла, присмотрелась к Антону и внезапно расхохоталась. А потом всегда при встречах нахваливала его: «Ну надо ж какой сообразительный мальчонка! Артист! Как подметил меня ловко».

В тот момент я простила ей и абрикосы, и мерзкую собаку с петухами, и осуждающее бурчание вслед. И мою Раечку, которая дулась на неё всю свою непростую жизнь. Я перестала прятаться, завидев бабу Машу. И даже научилась очень громко разговаривать, прямо ей в ухо. Наверно, прохожие во время этих наших бесед на максимальных децибелах думали, что мы обе ку-ку. А я чувствовала, что, общаясь с бабой Машей, как будто заранее передаю привет своей Раечке.

Надеюсь, эти девочки встретились где-то там и помирились. Чего теперь уж делить? Картошку копать не надо. Лежи отдыхай.