Накануне вечером по дороге домой Антон вдруг указал на белые стены Данилова монастыря и объявил:

— Послезавтра экзамен по макре.

— И чё?

— Чё «чё»? Свечку пойду щас ставить.

Я усмехнулся.

— Мне, кроме чуда, ничего не поможет, — сказал он. — Ты пойдёшь?

Антон двинулся к монастырю. Но внезапно остановился и обернулся с идиотской ухмылкой:

— Или тебя корёжит?

Скорчил рожу, затрясся, изображая судороги бесноватого.

Мне такие шутки не нравятся. Конечно, я никогда не скрывал своего отношения к религии, даже открыто заявлял о нём. Когда лектор по философии говорил, что атеизм — это тоже своего рода религиозная вера, только вера в отсутствие Бога, то кто-нибудь из приятелей неизменно поворачивался ко мне и многозначительно кивал. А как-то раз мы вместо лекции группой ходили в музей, и Антон с другим ещё идиотом, смеясь, пытались зачем-то подтащить меня к бюсту Дарвина.

Но сами они, когда спросишь об их вере, либо отмахивались, либо пожимали плечами; кто-то говорил, что не верит, кто-то туманно намекал: может быть, но вопрос «веруешь ли ты в Бога?» всегда вызывал смятение в их лицах. Словно я спрашивал о чём-то глубоко постыдном. Как будто заговаривал с ними о смерти.

И всё же я не был предвзят. Уверовать я не сумел, хотя много размышлял, всю Библию от корки до корки прочёл, однажды даже пытался молиться. И так мучился, и горел, и ночью без сна глядел с ожесточением в потолок.

Антон купил в лавке три свечи. Предложил одну мне.

— Тебе нужнее, — возразил я. — И бери сразу штук тридцать.

Он закатил глаза. Мы вошли в белую многоярусную церковь: зелёные крыши и золотые маковки. Антон неловко перекрестился. У меня отчего-то погорячела голова.

Внутри было людно. Сгорбленная старушка медленно взбиралась на верхний этаж храма. Рыжий парень, держа в руках молитвенник с ляссе, поглядел на меня. Молодая женщина кланялась лбом в пол, стоя на коленях у стены.

А я не представлял себя в роли молящегося. Того, кто будет целовать иконы и склоняться перед мощами. Это и выглядело нелепо, и казалось как-то... унизительно. Хотя не в том дело. Однажды я, наверное, тоже смог бы ощутить присутствие Бога в храме, в молитве наедине с собой, в природе — весной, но беда была в том, что в смерти я ни разу не видел Господа.

И с самой смертью не мог примириться. Не мог забыть, что она есть. Забывал, когда спал, или сидел на лекции, или был с семьёй. А только шевельнусь духовно, короста рвётся, и кровь сочится по телу.

«Упокой, Господи, души усопших раб Твоих», — прочёл я на золочёном домике, внутри которого горело много свечей. Антон пошёл к лестнице. Я — за ним. Спустились в нижний этаж. Народу прибывало. Антон ставил третью свечку.

В это время из алтаря вышел дьякон в стихаре и глубоким басом провозгласил: «Воста-а-а-а-ните-э-э-э-э-э!» Началась служба.

— Да чего ты возишься?! — шикнул я Антону.

— А чё, закорёжило? — улыбнулся он.

Хор пел, я разобрал слова: «Господи, воззвах к Тебе, услыши мя...» — поднял глаза и за клиросом вдруг увидел девушку.

Она стояла сбоку от аналоя: платок пёстрый, как палаты Коломенского. Выше всех в хоре, широкоплечая. Зубы её сверкали в полумраке, как жемчуга в старинных окладах, а глаза обращались куда-то ввысь, под купола, в сусальном молитвенном мерцании. Её голосом говорили ангелы.

Но тут она бросила случайный взгляд в толпу прихожан. Заметила меня. И голос её пресёкся.