Во дворе Антон больше всего любил карусель. Он садился в самый центр деревянной подковы, раскидывал руки на железном поручне и раскручивал ногами круглую платформу. Иногда к карусели подбегали малыши лет по пять-шесть, хватались за поручень и напирали на него, раскачивая Антона всё сильнее и сильнее. В такие моменты он смеялся от счастья: увидели, заметили, поиграли и с ним. Потом дети убегали, и Антон оставался один.

Матери не нравилось, когда Антон играл с детьми. «Лучше сиди на скамейке под берёзой, к качелям, карусели или горке не суйся, если заняты», — говорила она, отправляя его погулять во двор. Антон слушался мать и часами мог сидеть на зелёной решётчатой скамье в углу двора, глядя, как веселятся дети.

В тот день Антон снова сидел под берёзой и разглядывал листья на длинных, свисающих к лавке ветках. Ярко-жёлтые, походившие по цвету на кожуру лимона, он считал самыми красивыми: на солнце они светились и казались прозрачными. Такие листья ещё хранили остатки живительного сока в зеленоватых прожилках, из-за чего не высохли полностью, не стали хрупкими и ломкими. Они не срывались с дерева при малейшем ветерке, как буро-рыжие, эти-то уже застилали землю возле скамьи, разлетались по всему двору, попадали на открытые балконы. Как-то Антон сорвал небольшую ветку в жёлто-лимонных листьях и принёс матери. Бабушка, гостившая у них в тот день, сказала ей: «Смотри-ка веточка обычная, а как красиво. Углядел. Ангел он у тебя, Сонечка, ангел».

Антон смотрел на берёзу и улыбался. Он любил бабушку. Она никогда не ворчала и не говорила про него «горе луковое». А мать злилась и обзывалась, завидев Антона в компании детей.

Двенадцатилетний Маратик подъехал к скамейке на велосипеде. По-взрослому протянул Антону руку и спросил:

— Привет, Тох, как дела?

— Приве-э-э-эт, хорошо-о-о, — прогнусавил Антон.

— Ну, я погнал, сейчас пацаны выйдут. — Маратик улыбнулся и укатил к турникам.

Маратика и его друзей Антон знал давно. Когда они были помладше, всегда звали его поиграть. И он, несмотря на страх быть пойманным матерью, пинал с ними мяч, наполнял песком кузова пластиковых грузовиков, гонял голубей. Со временем мальчишки перестали звать его с собой, просто здоровались и уходили по своим делам. Антон не обижался, наоборот, радовался сладким крохам внимания.

Антон знал всех детей двора и их родителей. И его все знали и здоровались, кроме старших девчонок, таких важных и недоступных. Они часто надолго занимали карусель, не кружились, а распивали газировку в разноцветных жестяных банках, хрустели чипсами и громко смеялись, разглядывая что-то в смартфонах. На приветствия Антона не отвечали, а переглядывались между собой с усмешкой. Иногда он слышал от них колючее «тупой», но не обижался, а возвращался на скамейку.

А вот общаться с девчонками и мальчишками помладше Антону нравилось. Они выходили во двор со старшими сёстрами и братьями, родителями, бабушками или дедушками. Малыши не только раскатывали его на карусели, но и хвастались игрушками, угощали конфетами, болтали о делах в детском саду. Они звали его c собой, и он мечтал сорваться с опостылевшей скамейки, чтобы лепить с ними куличи, строить замки с башенками, играть в догонялки и прятки. Вот только мать с каждым годом становилась строже и всё чаще присматривала за ним из окна.

Глядя на детвору, Антон не понимал, почему он не остался таким, как они. Он рос, и мать становилась строже, словно он был в ответе за пробивавшийся на щеках и подбородке пушок, за резкий запах пота, появлявшийся после долгой ходьбы, за низкий взрослый голос. Иногда мать жалела Антона, видя, как он грустит, и говорила: «Сынок, не дуйся, детки сами по себе, ты сам по себе, подходить к ним не надо, а смотреть — смотри, в этом ничего плохого нет».

Антон любил не только смотреть, но и слушать. Двор, согретый сентябрьским солнцем, шумел разными голосами: шелестела разноцветными листьями берёза; монотонно курлыкали голуби и задорно чирикали воробьи; у старших девчонок пела о каком-то краше блютуз-колонка; развалившись на лестнице рукохода, хохотали друзья Маратика; громко визжали, набившиеся в сетчатую качель-гнездо, малыши.

К полудню двор немного опустел и успокоился. Разошлись дети постарше, почти всех малышей разобрали взрослые. Во дворе остались только Антон и пятилетняя Маша. Антону она нравилась. Не так давно Маша с родителями переехала в дом напротив его дома. Увидев Машу во дворе в первый раз, Антон забыл про дежурившую у окна мать и подошёл знакомиться.

— Приве-э-э-эт, как тебя зовут? — прогнусавил он.

— Маша.

— А сколько тебе ле-э-эт?

— Пять. А тебе?

— Два, — сказал Антон и, чуть помедлив, добавил: — И два.

— Вон мама моя, я пойду, — пролопотала Маша и убежала к черноволосой женщине, поджидающей её возле песочницы.

Антон слышал, как черноволосая выговаривала Маше, что нельзя подходить к незнакомым. Услышанное его не задело: когда Антон был совсем маленьким, мать говорила ему то же самое.

Оставшись с Машей во дворе, Антон забыл про берёзовые листья и смотрел только на неё. Девочка сначала покачалась на качели, потом несколько раз скатилась с горки, а устав от этих нехитрых развлечений отправилась в самый край двора к песочнице.

Ветки берёзы скрывали скамейку с Антоном, и никто не видел, как он смотрит на Машу, строившую песчаные фигуры.

— Красивая башенка, — похвалил кто-то Машино творение.

— Сама сделала, — ответила Маша, продолжая надстраивать к башне пристройку.

— А хочешь, я покажу тебе песочницу в другом дворе. Она больше этой, и песка в ней больше, — заманивал кто-то добрым голосом, сладость которого скрывала что-то хищническое.

— Сейчас, у мамы спрошу.

— Она знает, она уже там, ждёт тебя, идём, — сказал кто-то, потянув Машу за руку.

— Маша-а-а! — закричал Антон. От неожиданности кто-то отпустил Машину руку и побежал. Антон сорвался со скамейки и кинулся к песочнице, не прекращая кричать: — Маша-а-а!

Отец Маши, услышавший крик, выбежал и ринулся за хищником. Он сбил его с ног, а потом привёл к своему подъезду. Здесь уже собрались родители других детей. Они громко возмущались и грозили неизвестному расправой. Антон крутился рядом и успел рассмотреть, что лицо у него цвета варёного пельменя, а глаза круглые, как у плюшевого медведя, сохранившегося с маминого детства. Хищника держали взрослые, и он не вырывался, а лишь водил туда-сюда медвежьими глазами.

Потом приехала полиция, двор ещё сильнее зашумел и заохал, преимущественно женскими голосами.

К Антону то и дело подходили, называли героем и молодцом. Отец Маши похлопал его по плечу со словами: «Спасибо, мужик». Мать тоже вышла во двор, ругаться не стала, позвала Антона обедать, а когда они вместе пошли домой, тихонько сказала: «Правду, значит, наша бабушка говорит, сынок, ты у нас сущий ангел».