Десятого октября кровельщик обещал сделать всё к той среде. Настала уже эта среда, а кровельщик не сделал ничего.

— Что вы мне тут выговариваете? Оставили бы заявку. Я бы спокойно позвонил.

— Так оставлял, и вы мне сами звонили десятого. А сегодня...

— А сегодня у меня два заказа. Вот их я и выполню — спокойно.

Звонок оборвался. Марат перезвонил. Незнакомая никому женщина сообщила, что такого номера не существует.

Тут же в подъезд, мимо которого пятый раз проходил Марат, позвонил человек в красной водолазке.

— Ну что там у вас случилось? Я кровельщик, — сказал новый (или тот же) кровельщик.

«Кровельщики никогда не вымрут», — с завистью подумал Марат. Утром, читая новости про ИИ, он узнал о домашних роботах-помощниках. Ростом с амазонских аборигенов, кожа из войлока и трёх цветов, в том числе чёрного. К сожалению, оказалось, что ими дистанционно управляют операторы из Азии.

После исчезновения кровельщика пришлось идти отпирать кофейню. Вот бы снова заглянула брюнетка в пальто, строгом и сказочном, как брусок «Таблерона». Но вместо неё весь день — подростки, развращённые венскими вафлями. После сорока и второго развода, в результате которого невыносимая Лена П. снова стала недостижимой Леной Г., Марат приучил себя ненавидеть. Прежде всего, мучное.

Вечером поправил очки около дома — в фокусе оказалась соседка.

— Маратик, ты там ремонтника на крышу ждал?

— Да, но он исчез.

— А кто ж тогда наверх поднимался?

Марат позвонил, абонент всё ещё не существовал. Заскочил домой, прихватил ключ от чердака, пошёл в средний подъезд. Ни одно растение не обернулось вслед, когда он преодолевал пролёты. Обидно, если, допустим, потолок в квартире обрушится — и Марата переживёт вон тот патлатый пучок в горшке.

Грифельный сумрак под крышей расчерчивали отрезки света. Фигуры складывались по законам незнакомой геометрии. Источник шума обнаружился легко и непоправимо.

Ангел.

Как и всякий ангел, этот не поддавался пониманию. Он лежал в грязи между подгнившими балками — вытянутая молочно-белая масса, изнутри которой, как сквозь набитый до гладкости пластиковый мешок, выпирало что-то перекрученное, чёрное, слякотное.

«Похоже, он вывернут наизнанку», — подумал Марат и попытался приподнять ангела, обхватив снизу руками, как диван. Кожа ангела оказалась податливой и зябкой, а вес — непомерным. Всё выглядело фундаментально правильным.

Не найдя ни глаз, ни рта, ни отростков, Марат бросил в воздух: «Кто ты?» — и воздух подёрнулся рябью. Даже немного пыли с пола взвинтилось.

Но на этом и всё. Ухо Марата не приловчилось ещё различать утробные частоты. А если б и уловило их — утреннего голоса всё равно было не узнать.

Он и сам бы себя не узнал — Пётр-кровельщик.

Накануне Пётр увидел грузовик фирмы «Царь-хлеб»: две руки в облаках тянутся навстречу друг другу. В правой увесистая буханочка — то ли накормить, то ли покалечить. В общем, известная картина. Может, в Лувре висела, пока его грабили через форточку. Фартовые ребята, нечего сказать.

После встречи с «Царь-хлебом» на Петра снизошло: надо отключить телефон на весь день. Кровли потерпят. Но с утра забыл, и какой-то чудак прорвался, пока Пётр выкарабкивался из дрёмы.

И вот вечно они так, звонят, звонят, говорят, говорят, требуют, требуют — со всех сторон, с самых первых дней. Батя, до того как слечь после инфаркта на десять лет, что ни день сверлил: «Лень — счастье дармоедов и дегенератов. Ты, Петька, из каких?»

«А ты сам из каких?» — шептал Петька в окаменевшее ухо год за годом. И из года в год шёл на работу, оставляя отца на попечение матери. Та исполняла роль сиделки с упоением оперной певицы. Наконец-то отец перестал её грызть. Смирно поднимал руку-ногу. Не кривил рот навстречу ложке с её едой.

В конце концов отец смирился не только перед женой, но и перед смертью — исчез. Но его мудростью уже пропитались все люди. И начальники, и клиенты, и родные, и случайные прохожие. Иногда только под крышей во время работы наступала тишина — лоснящаяся и уютная, как любимая нестиранная подушка.

И вот снова взобрался на чердак — из-за случайно дозвонившегося чудака. Хотя зарёкся, как всегда зарекался. И снова окутала плёнка молчания. Ну да, вон течь, капает.

Шлёп.

Шлёп.

Шлёп.

Стоял смотрел. Ничего не услышал, но обернулся. Лучи в проёме сложились в нервный узор, исказились — и мигом распрямились. Раз и навсегда.

Пётр не лежал на полу. Он пребывал. Вечно недовольное ворчание города из слухового окна доносилось едва-едва. Когти голубей стучали так тихо, будто крыша воспарила в облака. Пыль шуршала, разросшаяся кожица лоснилась.

Таким его и нашёл Марат. И нашёл совершенным. Только не понял, в чём это совершенство выражалось.

Марат обернул ангела в чёрный полиэтилен. Вызвал грузчиков — предварительно убедившись, что их языки сгнили. (Возможно, мужиков просто мучил демон похмелья). Ангела стащили с крыши поглубже в подвал, где ему было самое место. Марат привёз с запущенной родительской дачи старые одеяла, даже своё детское, с тигрёнком в лесу.

Больше он не дрожал над выручкой кофейни, перестал заглядывать на сайты знакомств и завидовать памятникам. Все пробуждения в холодном поту, все поцелуи до беспамятства, все срывы и утра новой жизни, неуклюжие молитвы и проклятия от всего сердца — всё вело к этой встрече.

По вечерам, пока серость наверху набухала снегом, Марат спускался вниз, распелёнывал ангела, гладил недоступный теплу бок.

«Каким же ты вылупишься, каким вырастешь?» — шептал он.

«Этот явный дегенерат», — равнодушно думал ангел.