Ангел лежал в углу вольера: тощий, грязный, похожий на ощипанную курицу. Волосы его свалялись колтунами, сквозь пожелтевшие перья проглядывала воспалённая кожа. Глаз ангел не открывал.

— Вот, Пётр Ионыч. Третий день так. Не ест, не пьёт, — вздохнула Полина Владимировна, хозяйка дома.

Ангел был её подарком супругу, Михаилу Андреевичу. Тот недавно получил звание присяжного поверенного, и ручной ангел показался Полине Владимировне отличным дополнением к новому статусу. Но диковинка недолго радовала взгляд. Пётр Ионович видел немало подобных историй: после первых бурных восторгов, когда становилось понятно, что ни играть и ласкаться, ни исполнять трюки по команде владельца ангел не намерен, его ожидала судьба забытой игрушки. Иногда ангелов перепродавали в бродячие зверинцы, иногда — выставляли напоказ перед гостями, словно дорогой рояль с заколоченной крышкой, иногда — убирали с глаз долой, в дальние комнаты, мезонины, пристройки. Чаще всего ангелы просто умирали: от неправильного ухода, неподходящей пищи, тесноты, сквозняков и инфекций.

Иногда — от тоски.

В комнате, оклеенной пёстрым ситцем, было душно. Сквозь жёлтые занавески едва пробивался дневной свет, разлапистый фикус в углу посерел от пыли, засиженный мухами трельяж отражал трещину в стене. Часть комнаты отгородили деревянной решёткой от пола до потолка. Рядом, на полу, стояла пустая птичья клетка.

— Ну, дружочек, посмотрим, что с тобой.

Пётр Ионович вошёл в вольер. Его пол был усеян теми же жёлтыми перьями, объедками и обрывками бязевой сорочки — Полина Владимировна попыталась скрыть наготу ангела, но тот, очевидно, разорвал предложенный наряд.

Почуяв постороннего, ангел заворочался, спрятал голову под мышку. Вблизи стал ощутим неприятный кисловатый запах — смесь пота, испражнений и позавчерашней каши.

— Чем кормили? — спросил Пётр Ионович, вынимая из саквояжа шприц.

— Ливером, яблоками, манкой, — начала перечислять Полина Владимировна. — Тушки птиц и мышей тоже давали, рыбий жир по утрам, скорлупу толчёную для костей.

Пётр Ионович кивнул — не худший рацион.

— Он всегда выглядел так... болезненно?

— Нет, нет, что вы! Он, когда я его только купила, был такой красавчик, загляденье! А потом вот, и месяца не прошло. Я думала, у него линька...

— Это вряд ли. Не сезон сейчас для линьки, не сезон...

Пётр Ионович вытер руки смоченным в спирте платком. Ангел приоткрыл один глаз и зашипел.

— Потерпи немного, дружочек. Как его зовут?

— Михаил. Мишеньке ко дню ангела, понимаете?

— Остроумно. Потерпи, Михаил, потерпи...

Пётр Ионович ухватил ангела за жилистую ляжку, коленом прижав к полу, и ввёл иглу в наружную часть бедра. Ангел взвизгнул, взмахнул крыльями, поднимая мусорный вихрь, но тут же обмяк. Пётр Ионович стряхнул с головы сено и опилки, достал из кармана фонендоскоп и прослушал дыхание ангела — оно было слабым, но без хрипов. Сердце билось ровно. Ангел скосил взгляд на Петра Ионовича, потом — на хозяйку, и попытался вновь отвернуться.

— Полина Владимировна, голубушка, велите подать тазик воды.

Она вышла в коридор. Ангел засопел. Пётр Ионович перевернул его на живот, расправил и осмотрел крылья.

— Ничего ужасного, дружочек. Полетать бы тебе, да? Полетать бы! Да куда, вашему брату не положено.

В комнату вошла девка с тазом и ковшом. Пётр Ионович аккуратно очистил перья от налипшей грязи, умыл ангела, смазал корки и царапины.

— Подстилку поменяйте, свежей воды оставьте вдоволь. И насильно не кормите, всё равно есть не будет, если не захочет. Я к вам завтра ещё загляну.

— Пётр Ионыч, вы мой спаситель! — прослезилась Полина Владимировна.

Она подошла к трельяжу и тщательно утёрлась кружевным платочком. Часы в гостиной пробили три — время, когда Михаил Андреевич обыкновенно возвращался со службы.

— До завтра, Полина Владимировна, — попрощался Пётр Ионович.

***

Так прошла неделя. Понемногу ангел начал есть, и хотя в присутствии хозяйки он по-прежнему дичился, Пётр Ионович полагал, что пациент пошёл на поправку.

— Оставайтесь у нас на обед, Пётр Ионыч, миленький! — взмолилась Полина Владимировна.

Она принарядилась в сиреневое платье с отложным воротником, убрала волосы по столичной моде, украсила шею ниткой жемчуга — Михаил Андреевич не скупился на подарки молодой жене.

— С удовольствием, — согласился Пётр Ионович. — Позволите сопроводить вас в столовую?

— Ох, нет, мне нужно освежиться. Глаша вас позовёт.

И она упорхнула, оставив в комнате шлейф горького миндаля. Пётр Ионович подошёл к вольеру.

— И как ты только их терпишь, дружочек...

Ангел посмотрел на него всеми очами: и парой на лице, и дюжиной на крыльях. Улыбнулся, показав острые зубы. Петру Ионовичу стало не по себе.

— Ангел лёг у края небосклона. Наклонившись, удивлялся безднам. Новый мир был синим и беззвездным... — пробормотал он себе под нос.

Ангел сел рядом, просунув руки между прутьями решётки. Он уставился на Петра Ионовича в упор, не моргая.

— Н-новый мир был синим и беззвездным. Ад молчал, не слышалось ни стона, — он откашлялся. — Дальше не помню, прости.

В комнате отчего-то стало светлее. Пётр Ионович не сразу понял, что это крылья ангела — они побелели и с каждым мигом сияли всё ярче.

— Хозяйка обедать просит! — приоткрыла дверь Глаша. — Ой, мамочки!

Решётка треснула и разлетелась на щепки.

Алой крови робкое биенье,
Хрупких рук испуг и содроганье.
Миру снов досталось в обладанье
Ангела святое отраженье.

Ангел отшвырнул Глашу в сторону (она с хрустом впечаталась в стену; Пётр Ионович слишком хорошо знал этот звук), выломал дверь из петель. Под его шагами не скрипел пол, его лицо оставалось безмятежным. На пороге он обернулся, взглянул Петру Ионовичу прямо в глаза и сказал:

— НЕ БОЙСЯ.

Полина Владимировна страшно, страшно кричала.