Аська — амурский свиристель. Я сняла его на телефон, а потом нашла в учебнике по биологии. У свиристелей шаманский окрас и быстрые глаза. А ещё размах крыльев у этих птиц небольшой, но точный. В руки никому не даются. Так же и Аська. Сколько парней к ней ни лезли — от всех улетала.

Рядом с Аськой Митя — ведро с водой. Неповоротливый, большой. Заденешь не так — прольётся. Зато Митя умеет читать людей. А когда прочитает, выносит вердикт. Например, я — лампочка — влюбилась без тормозов. Аська — свиристель — с родителями нелады, родители на полставки. Приятель Антон — глина, лепит настоящее, кайфует от дела. Новенький Серёжа — остров: народа сторонится, ему одному окей. А ещё Митя — фонарный столб: огромный — и это кайф. Когда он рядом со мной и Аськой, ни один придурок не сунется.

Сейчас Митя что-то мычит, Аська поёт, а я их выгуливаю. Или они меня? Просто идём по городу на пристань. Улица шалеет от солнца, пахнет пылью и летом, голуби курлыкают на липах. Мите надо в аптеку — для бабушки, а мы с Аськой — на реку.

Митя кричит вдогонку:

— Эй, свиристель, пошли в аптеку!

Я знаю, ему неохота в очереди стоять, а у Аськи там тётя работает. Но на улице такое солнце, и река — магнит, и Аська качает головой: нет.

В субботу утром пристань полупустая. Буксир шелушится старой краской, а по воде плавает тополиный пух. Аська рисует на ногтях корейские узоры, а я присела к тополю и думаю о нас. Об Аське с шаманскими ногтями, о Мите в шарфе — в июне! — и о сестрёнке Ане в красном платье.

Хоп — рядом со мной, на расстоянии вытянутой руки, глаза. Щёлк — у глаз есть хозяин. Он проводит рукой перед моим лицом. Ладони у него большие, перепачканные глиной. Глина на его длинных пальцах беззаботно поблёскивает. Он отщипывает ещё кусочек, мнёт его и скатывает в комок.

— С добрым утром, Пенка! — это он про мои волосы, они цвета топлёного молока. Меня так и дразнили в началке — молочная пенка. А потом перекроили в лампочку. Из-за пластикового брелка — лампочки. Я его всегда с собой ношу — мой талисман.

Антон — звезда школы. Мечта всех девочек с пятого по десятый. Отдушина музычки, уныние физика, гроза футбольного поля. Откуда он здесь?

Аська — бултых! — сорвалась в воду. Ну как можно с таких мостков упасть? Антон уже там, хватает за плечи, тянет за руку. Аська отдувается, приглаживает волосы, пёстрым крылом хватает Антона за шею. Потом отмахивается, а в его глазах осколком зелёного стекла вспыхивает смешинка. Я цепенею.

Нет. Пожалуйста. Только не Антон. Кто угодно, но не он. Аське подвластны все. Даже моя мама, жароустойчивая руководительница отдела логистики, от Аськи тает. Нет того, кто бы перед ней устоял.

— Аська, — Антон скидывает с её плеча какую-то водоросль, — ты того. Осторожнее.

Подаёт ей руку, помогает встать. Рука его задерживается в её ладони на секунду дольше, чем полагается. Рука у Аськи узкая, живая. Аська нахохливается, отдёргивает кисть.

Я сжимаюсь в траве. Солнце, за секунду до того кукурузно-жёлтое, теперь белёсый кафель школьного туалета. Запах ржавчины и трухи. И даже чайка верещит нагло, как завывание пожарной сирены. Встаю и роботом чеканю:

— Я домой. Аню из сада забирать.

Аня уже неделю у бабушки. И мне кажется, об этом знают все. Но это не важно, главное — уйти. Шаг — Аськины глаза, быстрые черничины. Ещё шаг — его ладонь на её кисти. Ещё шаг — я наступаю на пачку сигарет. На песок выдавливаются папиросы, пахнет мокрой собакой и тиной.

— Пенка, постой, — его голос.

Боже, дай мне отсюда уйти. Я прикрываю глаза рукой, будто от солнца, и бросаю:

— Я опаздываю.

Иду быстро, как на соревновании по спортивной ходьбе. Аська и пристань уже где-то на горизонте.

Но Антон рядом. Его дыхание, каштан волос в оперении солнца. Рукав рубашки, льняной, застиранной, закатан до локтя. Запах костра и ореха. Его запах.

— Слушай, там Аська... — не договаривает он. Дрожь пробирается по моей шее до затылка, ползёт по голове до самого темечка. — Аське на день рождения... — Меня защищает хрупкая скорлупа. Если он скажет ещё слово, скорлупа раскрошится, и я расплывусь яичной слизью по тротуару. Все мои сны, два дневника, пять прогулянных уроков (для меня — отличницы), ссора с братом (моим кумиром, лучшим другом), порезанный палец (защищала его музыку от бабушки, резала огурец) распадутся в труху. — В подарок — вот эту кисть. Беличью. Она ж рисует, — подмигивает он. — Корейская вязь, арабская. Что там у вас ещё? — Он щурится на солнце и подхватывает мой рюкзак. Как будто так и надо — идти рядом и нести мой рюкзак.

Скорлупа раскалывается, белок вылезает наружу, дрожь ползёт в горло. Я отвечаю, но звука нет. И он говорит за меня:

— Сережа просил узнать, подойдёт ли. Ты же знаешь, он и Аська, — улыбается он многозначительно, — они как моя бабушка и гаджеты — подступиться боится, а Госуслуги давят.

Яйцо крутится, трещит и из него тёплым комочком проклёвывается птенец. Птенец амурского свиристеля. Серёжа просил. Серёжа, родители которого из Иркутска и в глазах у которого Байкал. Ну конечно — он и Аська! Оба не нашего теста. Солнце тёплыми лучами гладит мои волосы. Они щекочут плечи, нежно прикасаются к щеке.

Мы уже у дома. Антон протягивает мне рюкзак, но придерживает лямку:

— Митю в аптеке встретил, поговорили...

Он долго рассматривает носы ботинок, а потом выуживает из кармана что-то брезентово-серое. Я держу подсохшую глиняную фигурку, которая прижимает к груди мою лампочку. Большие пятки убегают от меня, и я вспыхиваю, словно меня подключили к сети.

И высоко и солнечно поёт в июньском небе амурский свиристель.