Сорочки, которые выдают в роддомах, ужасно неудобные. Под левым боком у Ады замялась ткань и вонзилась в рёбра. Можно попробовать приподняться и расправить залом, но тогда заболит где-нибудь ещё. Ада прикасается к гудящей голове и нащупывает тугие гнёзда скатавшихся волос — расчёски с собой нет. Ничего из необходимого нет. Роды начались не вовремя, как и всё в её жизни. Аду увезли на карете скорой помощи прямо с рабочего места. Последнее, что осталось в памяти: она стоит среди ящиков с пахучими, подгнившими на жаре фруктами, рабочий фартук натянут на животе и, кажется, вот-вот треснет, ноги растекаются в резиновых сланцах сорок второго размера. Дальше время оборвалось, и осталось только её тело — чужое, неподъёмное, разламывающееся на части.

Ребёнок молчит. Ада делает усилие и слегка приподнимается. В палате четыре кровати, две из них пустые — в тридцать семь градусов жары рожают только неудачницы. Соседка сидит с блаженной улыбкой и баюкает ребёнка, который и так спит. Аде видно — глаза у младенца закрыты уже минут пять. Но соседка всё качает, будто у неё руки лишние.

— Ты проснулась? — блаженная улыбается Аде. — У тебя дочка плакала, я её укачала минут пятнадцать назад, так что, наверное, ещё поспит, ты отдохни. Мне сказали, у тебя долгие роды были, нужно восстанавливаться. Хочешь банан? Или вот мне муж яблоки печёные привёз, мягкие, без кожи.

Голос у соседки кукольный, ей бы озвучивать «ма-ма» при надавливании на живот. Ада молча отворачивается к стене. Кто её просил трогать ребёнка? Яблочки печёные. Видно, муж бездельник какой, раз уже примчался. Приличные в это время работают, а не по больницам кулинарию свою возят.

Блаженная всё-таки укладывает ребёнка и невесомо вышагивает по палате. Ада наблюдает за ней не поворачивая головы, скосив взгляд. От этого в противоположный висок постукивает тоненький острый молоток: худая какая, ужас, кожа да кости. Встретила бы на улице, ни за что бы не поверила, что такая родить может.

Ада опускает босые ноги на холодный обшарпанный пол — пока малышка молчит, нужно всё-таки встать и сходить в туалет. Первые несколько шагов прохлада кажется приятной и остужает Аду снизу вверх, в туалете же шлёпать пятками по кафелю становится гадко. Брызги воды на зеркале прячут от Ады её отражение — лицо трескается, овал круглится, под глазами синеют озёра. Ада набирает в ладони холодной воды и с яростью хлещет себя по лицу, чтобы найти под этой маской привычные черты.

Если не считать нового чужого тела, то больше всего Аду раздражает жужжание телефона соседки. И как она улыбается, глядя в экран. Улыбка некрасивая. Как будто рот растянули от уха до уха и подвязали. Ада помнит, что когда-то умела улыбаться так, что нельзя было оторвать взгляд, сейчас же её губы кривятся полумесяцем, глядящим на рыхлый волнообразный живот. Ада проверяет свой телефон. Сообщение «Девочка, 3200, 48, 8 из 10. Назову Аней» барахтается на пустом экране, будто сама Ада глубоко под водой и беззвучным пустым ртом пытается прокричать получателю. Голова подкруживается и Ада не уверена — две галочки она видит возле этого набора букв или одну. Нельзя сказать, что Ада особенно рассчитывает на ответ. Получатель этого сообщения пропал из её жизни ещё несколько месяцев назад. Да и Ада давно привыкла к исчезновениям: папа улетучился до её рождения, мама — когда Аде было четырнадцать, друзья растворились после выпускного.

Блаженной приносят белёсые хризантемы и шуршащий пакет. Она подтягивает уголки губ ещё выше, обнажает зубы и трещины на высохшем рту, всё так же легко хромает к окну показать сына. Что там её муж увидит из окна четвёртого этажа? С улицы слышно скрипучий, высоковатый для мужчины крик:

— Не поднимай высоко, тебе нужно себя беречь!

Соседка смеётся, у неё тянет рваные мышцы там, где когда-то задумывался пресс. Она делает шаг назад, ловко перехватывает сына в одну руку, второй поддерживает живот.

— А я же Шолохова, а значит, сильная!

— Шолохова, я люблю тебя!

— Как мы нового силача назовём?

— Я ему отчество дал, так что ты давай имя придумывай!

— Я хочу Костиком! Константин Шолохов — звучит!

Перекрики семьи перебивает сирена скорой — привозят ещё кого-то экстренного. Машина поднимает пыль с гравийки перед приёмным покоем. Ада слышит с кровати нестройную дробь камней, и соседка отворачивает сына в палату, как будто пыль поднимется до четвёртого.

— Хвостиком, Бэлка? Я не слышу! Но ты не кричи, устанешь! Напиши потом!

Блаженная смеётся ненатурально, как на приёме у королевы. Аде так и видится, как она не живот хватает, а поправляет юбки. И кокетничает своим опухшим усталым лицом — если бы этот её Шолохов на подъёмном кране к окну подкатил, то вряд ли бы повторил, что любит.

— Белёнок, я завтра приду! Не стой у окна — жара, но продуть может! Я тебе в пакет записку вложил! Я люблю тебя! Я теперь вас люблю!

— Пока, отец Шолохов! Там котлеты в морозилке и голубцы! Не ходи голодный! Люблю тебя!

Соседка сияет, как сувениры в пляжных лавках, а сына несёт, как будто он невесомый. Садится на кушетку, тощей рукой не глядя шарит в пакете и достаёт записку. Из того же шуршания вынимает новые ярко-розовые плюшевые тапки и протягивает Аде. Цвет кислотный, как будто для музыкального фестиваля, а не послеродовой.

— Это тебе, чтоб босая не ходила. Может, великоваты будут, я боялась ошибиться с размером. А муж по дороге заехал, взял, что было в магазине.

Ада берёт тапки, процеживает по слогам «спасибо» и возвращается к гнусящему ребёнку. Дочь крутит головой в полусне и морщит нос. Ада сразу представляет, как дочь будет так же хмуриться на кашу и на просьбу помыть руки. На кого она будет похожа, когда вырастет? Ада накануне прочитала, что дочери можно дать любое отчество, и теперь пробует на языке разные сочетания: Анна Дмитриевна, Анна Юрьевна, Анна Константиновна. Ада всю жизнь проходила с отчеством дедушки, которого никогда не знала, а если можно выбирать, то дочери нужно самое красивое.

Телефон вибрирует и толкает Аду в ребро. Через секунду Ада снимает блокировку и смотрит на экран. Пишет всего лишь сменщица, интересуется здоровьем. Ада решает, что сможет ответить позже, и пробует заснуть.

В палате душно. Окно приоткрыто, но ветер не приносит спасения от жары, а раздражающе дует Аде прямо в правое ухо. В это же ухо сквозь дрёму доносятся чьи-то звонкие слова: «К окошку идите, ждёт же». Ада поднимает вязкие веки и видит в дверях молоденькую санитарку; та мнётся с ноги на ногу — ещё не окаменела, как все в больнице. Ада спала бы дальше, если бы этот Шолохов не ходил десять раз на дню. С густым и протяжным вздохом она переворачивает подушку, укладывает голову на новую, прохладную сторону и медленно прикрывает глаза. Слышно, как блаженная идёт к окну.

— Не мой. К тебе, наверное? Посмотри! Высокий такой, руки в карманах, лица не вижу, далеко. Волосы вроде светлые.

— Нет, — Ада отвечает не шелохнувшись.

— Вы к кому? — блаженная кричит в окно, и у Ады от громкости раздражающего звука к горлу подступает тошнота.

Голос снизу трудно разобрать. Какой-то молодой и не слишком талантливый отец запевает под гитару «Спасибо за сына и за дочь». Блаженная не оставляет попыток и высовывается в окно, перекрикиваясь с незнакомцем. Оборачивается:

— Тебя же Ада зовут? Кажется, он к тебе, слышишь?

Ада открывает глаза и садится на кровати, молча втискивает ноги в розовый мех, трогает сорочку с пятнами на груди. Палата вокруг изменилась — вечернее солнце стало мягче и теперь заливает её тёплым светом. Кажется, даже стало легче дышать. Соседка протягивает Аде расчёску и маленькое зеркальце. Не такая и противная у неё улыбка, если смотреть вблизи. А над верхней губой родинка — поднимается к носу и обратно, когда соседка смеётся. Кругляш зеркала холодный и лежит в руке как гигантская монета. Ада расчёсывает волосы. Колтуны не поддаются с первого раза, и приходится снова и снова проводить по одним и тем же прядям. Соседка отходит обратно к окну и звонко кричит:

— Подожди пять минут, скоро подойдёт!

Маленькая Аня просыпается и тихо всхлипывает. Ада откладывает расчёску, берёт дочь на руки и оглядывается:

— Наверное, с дочкой к окну подойду? Пусть посмотрит.

— Конечно, а как ты её назвала?

— Аней. Анной Сергеевной.

Ада медленно, с опаской и волнением идёт к окну.